– Ты никогда ничего не знаешь. Ты так боишься ввязаться в эти дела, что постоянно витаешь в облаках. Кстати, о чем ты мечтаешь?

Она засмеялась.

– О пустынных берегах.

– Я так и думал. Как только у тебя неприятности, ты начинаешь мечтать о пустынных берегах.

«Я вправду трусиха, – думала она. – Я ведь сама должна решать, как жить дальше». Жизнь ее походила на веселую бестолковую потасовку.

Она хорошо помнила, как ее сотрясали волны неутешного горя, ей казалось, что кто-то со скрежетом скоблит у нее внутри, и это было больно до слез. Она помнила, как неотступно возникала перед ее взором уморительная мордочка кота, как ей хотелось вновь увидеть его спящим возле камина, ощутить его трогательное доверие к хозяйке. Да, именно это было самое ужасное: исчезновение того, кто всецело тебе доверял, кто во всем на тебя полагался.

Она могла бродить пешком, подставляя лицо ветру, слушать пластинки или читать. Она была свободна. Чувство свободы вызывало известное удовлетворение, но не восторг. Опорой ей служил неисправимый оптимизм – то была неизменная черта ее характера.

Когда мне было девять лет, я любила один тополь.

Кто из нас просил, чтобы его произвели на свет? Нас как будто пригласили провести выходные дни в загородном доме, полном всевозможных сюрпризов – скользящих половиц и прочего, и мы тщетно ищем хозяина этого дома, бога или кого-то там еще. Но там никого нет. В нашем распоряжении лишь выходные дни, не больше. Разве можно за этот миг как следует узнать, понять, полюбить друг друга?

Нередко сетуют, что люди стали забывать цену словам. Но часто они забывают и то, как много безумства и абсурда может заключать молчание.

Всё было тихо. Везде был разлит покой. Ни мыслей, ни птиц..

Париж казался ей блёклым, как старый абажур.

Я сама ... порой будто чувствовала предел, за которым ничего нельзя понять..

Жаль, что сейчас не носят вуалей, это так женственно.

Всякая торопливость с моей стороны также глупа как и медлительность.

В его кабинете на ярком солнце была видна пыль, он много читал, и странным образом в том наваждении, в котором он теперь жил, у него бывали минуты огромного покоя. Со своей скорбью, с воспоминаниями об этой скорби он шёл к светящимся золотым мостам.

И огни города там такие жестокие, какими бывают воспоминания детства.

Жизнь моя – медленное кружение без музыкального сопровождения.

Символы человек создаёт себе сам, когда у него плохи дела.

Эдуара уже не было, он ушел. Как сумасшедший бродил он по улицам, повторял: «Беатрис, Беатрис», и ему хотелось биться головой о стены. Он ненавидел ее и любил одновременно, а воспоминание об их первой ночи сбивало его с ног.

Беатрис никогда не страдала от угрызений совести. В этом и был секрет ее обаяния.