Калина красная

Сегодня день памяти Василия Макаровича Шукшина - одного из самых ярких и харизматичных советских кинорежиссеров и актеров, а кроме того самобытного писателя, я не мог пройти мимо такого события.

К шукшинской прозе у меня особое отношение, она яркая, зрелищная, так и тянет написать - кинематографичная, ну, а как иначе, если автор - кинорежиссер. Но в то же время ей не хватает серьезности и основательности, присущей лучшим образцам русской литературы, поэтому и выглядит она несколько легковесно, как-то частушечно. Более точно своеобразность шукшинских текстов можно описать словом "лубок". Лубочный стиль предполагает грубую прорисовку с элементами примитивизма, резкую контрастность, утрирование эмоциональной составляющей, все эти элементы с лихвой присутствуют в прозе Шукшина, а в кинопрозе - в особенности.

К кинопрозе относятся так называемые киноповести, кроме "Калины красной" яркий образец у Шукшина еще - "Живет такой парень". Эти повести - почти готовые киносценарии, но они оказываются на порядок слабее своих же киношных вариантов. Дело в том, что в этих повестях изложен только внешний рисунок образа, так и хочется сказать - роли. Писатель-режиссер не затрудняется особо тонко объяснять внутреннее содержание героя в тот или иной момент, это сделает актер или актриса, которые будут играть ту или иную роль, на съемочной площадке режиссер объяснит им, что стоит за каждой фразой, за каждым поступком.

Такая психологическая отстраненность, да еще при условии, что все герои очень яркие, как раз и создает тот самый лубочный эффект. Еще этому способствует подчеркнутая эпатажность шукшинских героев, которые как бы позируют в каждом эпизоде, пытаясь стать в позу "покрасивше", сказать "позаковыристее".

Егор Прокудин, наверное, самый лубочный персонаж писателя, подчиняющийся полностью его авторской воле. Захотел Шукшин, и отпетый рецидивист в одночасье превращается в эталонного носителя русской души, куда-то подевалась вся его "отрицательность", зато буйным цветом зацвела "положительность".

Оно понятно, попал Егор к хорошим людям, которых он поначалу тоже собирался обмануть, но, вот, когда почувствовал какие они чистые и правильные, так что-то с ним такое приключилось, что не смог он оставаться прежним вором - джентльменом удачи, нестерпимо захотелось ему стать честным человеком, строить новую жизнь.

Бывает ли так в настоящей жизни? Скорее всего, нет. Но это не значит, что так не может случится в литературном произведении, ведь писатели пишут не только о том, как бывает, но и о том, как должно быть. У Шукшина второй вариант, поэтому его Егор Прокудин не претендует на психологическую достоверность, да лубок её и не требует.

Такова и Люба Байкалова, хорошая и добрая женщина, почувствовавшая вдруг желание сделать человеком бывшего уголовника, и поверившая в него как в Христа. В реальной жизни такое бывает? Бывает, и такие доверчивые Любы, как правило, потом горько раскаиваются в своей наивности, когда "прозревший" друг не покупается, как киношный Егор на дамское благородство, а коварно им пользуется. Но в лубке такая Люба Байкалова может существовать запросто, и смотреться в нем вполне органично.

А старушка-мама, которая не узнает родного сына, и сын, не находящий сил открыться перед матерью, а потом в истерике бьющийся на косогоре - как ярко и пышно. По слезовыжимательности эта сцена не уступает финальной, в которой Егор общается с березками, а потом умирает от бандитской пули на руках Любы. Говорят, что Шукшин реально плакал, когда писал эти сцены, вот только вопрос: отчего он плакал, оттого, что ему было жалко Егора, которого он убивал, или от осознания лубочной красоты того, что он написал? Мне кажется, это был второй вариант, это были не слезы жалости, а слезы умиления.

Ведь мёртвого Егора писатель называет не рецидивистом, а русским крестьянином. Вот и выходит, что эта повесть, это такое шукшинское крестьянски-интеллигентское переосмысление библейской притчи о блудном сыне. Крестьянин, оторванный от родимой землицы, попадает в вертеп огненный мира соблазнов, чуть не теряет в нем свою светлую крестьянскую душу, но, благодаря хорошим людям, находит в себе силы вернуться на круги своя и умереть на родной земле, тем самым искупив все грехи. Символично и слезу вышибает, а то что малость пошловато, так это издержки стиля...

в очередной раз убедилась в том, насколько творчество шукшина «мое». мне подходит, как он пишет, о чем пишет и какие мысли несет. и «калина красная» — одно из самых крепких его произведений. лучше всех шукшину удается передать внутренний мир человека, который испытывает чувство неустроенности, метания и поиска своего предназначения. эта душа стремится к добру, тянется к теплу и заботе. а моя душа радовалась за каждое «верное» решение егора, восхищалась миром вместе с ним и радовалась. но над всем этим уже висел топор. так уж сложилось, что у автора финалы историй в большинстве своем трагические, и эта драма буквально витает между строк. только момента поджидаешь. и каждый раз это разрывает сердце. вот и с калиной та же история. впрочем, судьба главного героя весьма закономерна. один выбор, сделанный много лет назад, оставил отпечаток на всей его жизни, и надеяться на счастливый конец можно, но не стоит.
до этого читала «жена мужа в париж провожала», и это тоже было сильно. но могу вынести для себя, что творчество шукшина мне нужно строго дозировано, иначе можно «слишком сильно задуматься».

Помнится, давным-давно, классе в одиннадцатом, нужно мне было написать какое-то обстоятельное сочинение по Шукшину. Для заочной школы НГУ, что ли, не помню точно. Пришлось в срочном порядке знакомиться с автором, практически не представленным в той программе, по которой нас учили (да и сейчас его практически не встретишь на страницах учебников – у Коровиной пара рассказов в 6 классе, когда он абсолютно непонятен современным детям, не вовлеченным в российскую традицию и не обремененным знаниями о русской/советской истории и особенностях быта, да разве еще разок упоминается в 11 классе среди писателей-«деревенщиков»). Меня же Шукшин заворожил, и как писатель, и как личность. За полдня буквально я проглотил и какую-то биографическую книжку из глубин школьной библиотеки, и довольно объемный томик рассказов Шукшина. И навсегда полюбил его героев – тех самых русских «чудиков», которые есть соль земли русской.

Теперь собственно к рассказу «Чужие». Первую половину произведения занимают «выписки» рассказчика о великом князе Алексее Александровиче, развалившем российский флот, что привело к позорному поражению в русско-японской войне, и покинувшему Россию с очередной любовницей и кучей денег, драгоценностей и прочих предметов роскоши. Вторая часть – воспоминания о сельском пастухе Емельяныче, участнике еще русско-японской войны, гармонично и спокойно живущем в обычной деревеньке, немногословном, но добром любителе рыбной ловли и прочих простых удовольствий. Подводя итоги своим размышлениям, рассказчик удивляется, как один народ мог породить двух настолько разных сынов, что даже на том свете, где нет ни эполетов, ни драгоценностей, их душам не о чем было бы поговорить. «Вот уж чужие так чужие!»

Действительно, мысль о колоссальном разрыве между российской «элитой» и простым народом неоднократно высказывалась и до Шукшина. И в публицистике Блока, клеймящего интеллигенцию, замкнутую на себе и глухую к собственному народу. И в работах философа Ильина, писавшего, что перед революцией в стране существовало не просто два народа, а практически два разных биологических вида, не способных понять друг друга. И в «Войне и мире» Толстого, где условное разделение на «положительных» и «отрицательных» персонажей зачастую определяется именно близостью к народу, к его ценностям, к его духу. Да и даже если мы посмотрим на те имена, что вошли в историю русской литературы, увидим, что, по большей части, это писатели, чья жизнь так или иначе была тесно связана с жизнью народа: Пушкин, Гоголь, Тургенев, Достоевский, Толстой, Чехов, Горький, Куприн, Булгаков, Бабель, Шолохов… Можно долго продолжать и каждый случай подробно комментировать, но тут не место для этого.

И сегодня снова очевидно, что разрыв этот никуда не делся (или вновь образовался, нарастая примерно со времен застоя), а наоборот, усугубился. Только вот беда: из простых потребителей «пирожных» (привет, Мария-Антуанетта) с развитием медиа и интернета эти самопровозглашенные элиты стали «лидерами мнений», на которых равняется молодежь. И отсюда слезы по ушедшим брендам, соцсетям, фастфудам; отсюда завороженность мифом об «успешности» и ее материальным выражением. Тут я могу долго сокрушаться о современной городской молодежи, которая никогда не видела «волнующуюся ниву» и как «чудный град сливается из облаков», которой практически незнакомо удовольствие от работы руками, которая не умеет ценить тишину и свежий воздух. Я и сам, что уж греха таить, типичный городской житель, и будь у меня в детстве смартфон, не разглядывал бы поля и облака. Но я надеюсь (и сегодняшние дни только подкрепляют мои надежды), что не все еще потеряно для нашего народа. Да и для человечества вообще.