Нездешний. Волчье логово. Сумерки героя

— Я не верю в столь внезапную любовь.
— Любовь — странное животное, Мириэль. Порой она кидается на тебя, как лев из засады, порой подползает медленно, неслышно…

Кто дал нам право судить, нужны миру надиры или нет? Если бы мы стремились спасти одну-единственную жизнь, один Исток мог бы ведать, чего эта жизнь стоит. Быть может, спасенный нами станет великим надирским пророком — а не он, так сын его или внук. Откуда нам знать?

Походный лазарет был забит койками, тюфяками и носилками. Женщины ходили между рядами, меняя повязки, вытирая мокрые лбы, говоря тихие слова утешения. Сам Карнак попросил их помочь, и их присутствие действовало лучше всякого лекарства: ни один мужчина не станет проявлять слабость перед женщиной, поэтому раненые стискивали зубы и делали вид, что им не больно.

...Нас богато одарили там. А у тебя есть дары?
— Только один.
— Отдай его мне.
— Уже отдал. Я подарил тебе жизнь.
— Кто ты такой, чтобы дарить мне то, что я имею и так?

— Я убил твоего сына. Убил за деньги.
— Я помню.
— Тщетно говорить, что я сожалею, — но это правда.
— Такие слова не бывают тщетными. Зло — это не скала, незыблемая и вечная, зло — это раковая опухоль, которая растет сама собой. Спроси любого солдата, побывавшего на войне: ты никогда не забываешь первого человека, убитого тобой, десятого же не сможешь вспомнить за все золото мира.

— Что бы ни ждало меня, успех или неудача, — через сотню лет, если не меньше, об этом никто уже не вспомнит. Если мне повезет, над горой ненадолго проглянет солнце, если не повезет — прольется дождь. Не все ли равно горе?

— Братство более не угрожает нам, — сказал Астила, — но мы достигли победы дорогой ценой.
— Ни одна победа не дается дешево, — ответил Дардалион.

Я и мяса не ел последние пять лет, и вина не пробовал.
— Скучная жизнь, зато счастливая.
— Нет, не скучная. Жизнь состоит не только из утоления телесных аппетитов. — Я того же мнения. Но их порой тоже утолить не мешает.

— Он гордый человек.
— Как большинство воинов. Без гордости не было бы и войн.

— Быть дичью всегда тяжело.

Истинная власть Истока всегда заключалась в отсутствии власти — понимаете?
— Не совсем.
— Это все равно что приставить копье к груди врага, а потом убрать его. Даже если он после этого убьет вас, он будет знать, что это не потому, что он сильнее, а по вашей собственной воле.

- Победа и так уже за ними, верно? У Панагина и Арика тысячи людей, а у меня никого. Если бы я захотел вернуться в столицу, я не знал бы даже, в какую сторону податься.
- Армия без полководца ничего не значит.

Монастырь внизу был сер и угрюм. Его башни грозили небу, словно кулаки.
Шиа сказала, что это крепость, и была права. “Мы тоже такие, — подумал Экодас, — внутри молитва, снаружи мощь”. В этом есть свое утешение — ведь крепость, сколько бы мечей, копий и стрел в ней ни заключалось, никогда не бывает наступательным оружием.

...зачерпнул пальцами сыр и стал есть. — Конский навоз и то приятнее.
— Тебе виднее — я не пробовал, — отозвался Сента.

— Туда нельзя. Это место зла и смерти. Уж лучше погибнуть здесь — быстро и с честью.
— Твои чувства весьма благородны, Белаш, — но я пока не собираюсь умирать ни здесь, ни где-либо еще.
— Ты не обязан здесь оставаться.
— Верно, но, как любит повторять мой отец, слабоумие у нас в роду.

Отсюда она видела и маленький стан надиров, и мощь вражеского войска — разница удручала.
— Никогда не впадай в отчаяние, Мириэль, — засмеялся Кеса-хан. — Врагу это всегда на руку. Посмотри на них! Даже отсюда чувствуется их спесь.

— Мы между собой драться не будем, — твердо сказала Мириэль, кладя ладонь на руку Ангела. — Плохие люди есть везде, но только глупец станет осуждать целый народ.

Наши воины — сильные люди, Астила. Хорошие люди. Они выстоят даже в пелене отчаяния.
— Ты правда в это веришь?
— Во что же еще остается нам верить? Кто-то дрогнет, кто-то умрет — но другие дадут отпор. Я не верю, что зло восторжествует. Не могу поверить.
— Оно торжествует повсюду — страна лежит в руинах.
— Здесь оно еще не восторжествовало, Астила.
— Но и война еще не окончена, Дардалион.

... только романтики хранят верность своему слову вопреки всему миру. Казалось бы, в этом наша сила, но нет: честь — это цепь, которая сковывает нас.