Expiation

Отчасти ее решение стать медсестрой диктовалось стремлением к независимости, и ей было важно, чтобы родители, особенно мать, знали о ее жизни как можно меньше.

Робби думал о французском мальчике, спавшем в своей кроватке, и о безразличии, с которым мужчины посылают снаряды в цель или опорожняют бомбовые отсеки над мирными домами у железной дороги, не зная и не желая знать, кто в них находится.

Чтобы выжить, нужно стать эгоистом.

Бескорыстная любовь не нуждается в словах.

Жаль, конечно, что у него такая внешность: верхняя половина лица похожа на захламленную мебелью спальню.

Маме 46 - глубокая старость

Неужели в жизни больше негде существовать — только «в доме» или «вне дома»? Неужели человеку больше негде быть?

Бетти сказала Хардмену... что с нее довольно и того, что приходится в такую погоду париться у плиты, готовя ужин для гостей, что она считает подобное обращение слишком жестоким и предпочла бы отшлепать провинившегося и собственноручно выстирать простыни. Для Брайони это тоже было бы куда лучше, поскольку время безвозвратно уходило

Уже через несколько секунд они были среди раненых. Свежий весенний ветерок не мог разогнать смрада выхлопных газов и гниющих ран. Лица и руки солдат были черными, и, с одинаково стриженными тусклыми короткими волосами, с бирками, выданными им на сборных санитарных пунктах, они были почти неотличимы друг от друга – дикое племя мужчин, пришедших из страшного мира.

Теперь все это не имело особого значения. Отсюда все казалось простым. Они шли мимо бесконечных трупов, лежавших на дороге и в сточных канавах, – множество солдат и мирных людей. Зловоние стояло невыносимое, оно проникало даже в складки одежды.

И химик может оказаться полезным. А этот так даже придумал, как делать шоколад из сахара, каких-то веществ, коричневого красителя и растительного масла. Никакого какао. Производство тонны такого месива <...> практически ничего не стоит.

Но потайные ящички, запирающиеся дневники и криптографические записи, по сути, ничего не меняли: у Брайони никогда не было секретов. Стремление к гармоничному, упорядоченному миру лишало ее возможности совершать безрассудные поступки. Насилие и разрушение являлись, по ее представлениям, проявлениями хаоса, в ее натуре отсутствовала жестокость. <...> В ее жизни не было ничего достаточно интересного или постыдного, что нуждалось бы в утаивании <...>.

Весь смысл заключён в попытке.

Брайони шла в спальню вместе с Фионой. Они не разговаривали, но, когда их руки соединтлись, им показалось, что они продолжают свой путь через Вестминстерский мост — целую жизнь спустя. Им не было нужно рассказывать друг, что они делали последние часы и как это их изменило. Достойно было просто идти рука об руку по пустоту коридору вслед за остальными девушками.

Опустошённость, зря потраченное время, неразбериха, царящая в головах других людей, безнадёжность притворства – в саду искусств это были семена, подлежавшие уничтожению.

Гораздо чаще она прибывала в своём внутреннем неприкосновенном мире, её сочинительство было не более чем его видимой оболочкой, защитным панцирем, сквозь который не могла проникнуть даже любящая мать. В мыслях её дочь всегда витала где-то далеко, озабоченная какими-то невысказанными, ею самой придуманными проблемами, словно пыталась силой детского воображения изменить этот скучный самоочевидный мир, создать его заново.

Положив на землю совок, Робби встал, чтобы свернуть самокрутку, отголосок пребывания в коммунистической партии – ещё одна отброшенная причуда наряду с амбициями заняться антропологией и планами пройти пешком от Кале до Стамбула.