Expiation

У Сесилии промелькнула мысль, что ей нравятся его глаза – их радужки состояли из оранжевых и зеленых крапинок, удивительно отчетливых в солнечном свете.

- Прочесть фразу и понять ее - одно и то же; это как со сгибанием пальца: нет ничего между. ©

– То, что я сделала, чудовищно. Я не жду прощения.

– Можешь не беспокоиться, я никогда тебя не прощу.

Воображение само по себе источник тайн: начиная писать рассказ, нельзя было никому ничего говорить.

В конце, концов, человек оценивает себя по тому, как к нему относятся окружающие.

Головы практиканток оказались в определенном смысле пусты, система защиты рухнула, так что им ничего не стоило признать безоговорочный авторитет старшей сестры. Она заполняла их опустошенные умы, не встречая никакого сопротивления.

жалость к себе требовала полной отдачи, только в уединении Брайони могла вдохнуть жизнь в душераздирающие детали, а сейчас она уйти не могла.

Тернер приложил руку к нагрудному карману. Это стало своего рода ритуалом. Письмо на месте. Еще одна крупинка на вторую чашу весов. Вера Робби в то, что имя его может быть обелено, была такой же искренней и простодушной, как любовь.

«Я никуда не уеду, – заверила она его в первом же письме по возвращении из Ливерпуля. – Я буду ждать тебя. Возвращайся». И повторила это дважды, чтобы он запомнил. Отныне этими словами заканчивалось каждое письмо Сесилии к Робби во Францию. Были они и в последнем, которое пришло накануне того дня, когда объявили приказ отступать на Дюнкерк.

No one would be redemmed by a change of evidence, for there weren't enough people, enough paper and pens, enough patience and peace, to take down the statements of all the witnesses and gather in the facts. The witnesses were guilty too. All day we've witnessed each other's crimes. You killed no one today? But how many did you leave to die? Down here in the cellar we'll keep quiet about it.

Куранты Биг-Бена отбивали смену этих дневных периодов, и, бывало, одинокая нота, означавшая четверть часа, исторгала у иной практикантки сдавленный стон ужаса, поскольку девушка понимала, что в этот момент ей надлежало быть уже в другом месте.

У него было четкое представление о том, где и когда женщине категорически запрещено курить: на улице или в ином общественном месте, входя в комнату или стоя там. И делать это можно только тогда, когда женщине предлагают, курить собственные сигареты для нее недопустимо.

Мама с ее суетливостью не помощница. В ее присутствии вообще невозможно мыслить здраво.

Если развод представлял собой подлую антитезу всему этому, его можно было без раздумий бросить на другую чашу весов вместе с предательством, болезнями, воровством, оскорбительным поведением и лживостью.

Раздеться вот так, вызывающе откровенно – да, в этом была подкупающая попытка вести себя эксцентрично, но кустарный пароксизм ее отваги выглядел несколько нарочитым.

– Старик говорит, ты собираешься стать врачом. – Я подумываю об этом. – Должно быть, тебе очень нравится студенческая жизнь.

"Все эти сакраментальные опасения перекрывались здравым смыслом:никогда не случается то,что ты воображаешь."

...и он обратился мыслями ко времени, его колоссальным запасам, к роскошеству неистраченного будущего.