(Я всегда меньше других на водку получаю, судьба такая.) Мало дать-совестно, много - жалко. Подумают-подумают, да и вовсе ничего не дают.

Когда звенит золото, умолкают все чувства. Как музы во время войны.

Мифы потому и живут тысячелетиями, что повторяются вечно.

— Так что же он все-таки собой представляет, наш мир?

— Дом свиданий, — ответил Иван Дмитриевич. — Встретились, расстались, а повстречаемся ли там, — махнул он рукой в сторону Большой Медведицы, — бог весть.

Она чмокнула себя в ладошку, приставила ее к губам и дунула вслед уплывающему кораблю. Воздушный поцелуй полетел над водой, но не достиг Марфы Никитичны: одна из круживших за кормой чаек склевала его на лету.

Посуда прибрана, лишь стоит на столе тарелка с недоеденной лапшой, а при ней надкушенный ломоть ситника, ложка и полураздетая луковица. Очищенным боком она стыдливо прижималась к тарелке, пряча свою наготу.

Иван Дмитриевич давно заметил, что вблизи смерти мужчины ведут себя с подчеркнутой церемонностью, скрывая за ней недостаток подлинного чувства. Они живут головой, поэтому в такое время вспоминают об условностях, а женщины — забывают.

Тут он неизменно руководствовался древним правилом: когда мужчина стреляет, женщина заряжает ему ружье. Это правило допускало различные толкования, от скабрезного до буквального.

хотя лирическая влага разжижает сюжет, ее можно отжать из текста лишь вместе с кровью героя.

Ева была создана не из глины, как Адам, а из его ребра, — возразил Сафронов. — То есть из материи уже очищенной. Не обязательно быть атеистом, чтобы признавать венцом творения именно женщину.

Помилуйте, когда я был в вашем возрасте, никто из настоящих мужчин не почитал позором для себя быть обманутым женщиной. Только ребенок не знает, что огонь жжется, а собаки кусаются. Мужчина вступает в поединок со стихией, отлично понимая, что можно ее победить, можно заставить служить себе, но изменить нельзя.

Добровольных помощников он не любил почти так же , как агентов, доносящих не за деньги, а из чувства гражданского долга.

С недавних пор все существа женского пола в возрасте от пятнадцати до двадцати пяти стали казаться ему равно восемнадцатилетними. Это, как он понимал, могло означать только одно: молодость миновала.

Очевидно, архитектор был человеком средних лет. В эпоху смены художественных  стилей все новое,  должно быть, казалось ему пошлым, все старое - помпезным и скучным, поэтому он плюнул и обошелся без какого бы то ни было стиля вообще.

Стояла ранняя осень... Время закатной старческой неги, утоленных желаний и последней в жизни безумной надежды на то, что этот покой продлится теперь до самой смерти.

Когда что-то очень хочешь узнать и наконец узнаешь, то в любом случае всегда чувствуешь себя обманутым.