Время женщин. Крошки Цахес

От Кривды земля колеблется, а народ-то молчит, терзается. Вот и стал народ от Кривды неправильный - неправильный да злопамятный. А Правда лютая в небесах сидит. На грешну землю не спустится...

Лики строгие, тёмные. Огни под ними пляшут, бьются на свечах...Души живые теплятся. Прогорят, старуха чёрная явится: сметёт огарки в подол. Вот и мы так: погорим-погорим и погаснем. Свечи-то до конца сгорают, а люди, бывает, и не до огарков.

Она будет смотреть на нас, как на себя. На себя не смотрят с нежностью.

Не про мужиков, так про еду хоть порадоваться…

– А нам, – Евдокия отвечает, – выбирать не из чего. Какое чудо дадено – на том и спасибо.

Тазы тягаю, а сама радуюсь: докторам только попадись… Болезней у них – цельные книжки. Авось какую и подберут…

– Была б у меня колодочка, мигом бы сварганила, – Гликерия раздумывает, прикидывает. – Кожи только найти на подошву. Хоть бы какой кусочек».
– Во-во, – Евдокия опять недовольна. – Тебе волю дай – и станок ткацкий притащишь... Матери сказать надо. Пусть в магазине посмотрит. Мало ли, может, всем теперь продают...

«Почему ты не приходила?» – она спросила другим голосом, как будто только теперь, когда я возвратилась оттуда, где нельзя оставаться, она увидела меня. Я молчала. Мы обе знали ответ, мне не надо было отвечать. «Я пришла спросить разрешения прийти». Она кивнула, понимая.

Нету слаще преданности злодея, когда злодей предан — тебе. Против всего мира. Значит, мир — я. Теперь я знаю, за что стоит любить. Ужас — моя последняя невинность.

Наша компания переходила с русского на английский и обратно, что позволяло Стенли чувствовать себя как бы в лингвистическом раю, где лев возлежал рядом с ланью.