Пером и шпагой

Бисмарк поддержки в обществе не имел. В эти дни он бросил в лицо ландтагу упрёк в отсутствии патриотизма.
– Партийная фракционность заменила вам любовь к отечеству!
С места ему крикнули, что он будет повешен.
– Это меня нисколько не волнует, – ответил Бисмарк. – Лишь бы верёвка, на которой я стану болтаться, навеки связала дом прусских Гогенцоллернов с будущей Германией!

Пережить – не значит жить...

Тютчев

В пустой редакции их было только двое. Скудная обстановка идейного притона слабо освещалась тихо гудящим газом.

XD

Разве может Европа жить без России? Удивляюсь я нашим критикам, – сказал он, явно довольный. – Да они там все передохнут от чёрной меланхолии, если нас не станет…
Трудолюбивая Россия молча «сосредоточивалась».

Горчаков

Но Алексеев однажды пожелал узнать, что думает посол о России и русском народе.
– Мне, – охотно ответил Бисмарк, – нравится ваша жизнь, кроме дней церковных праздников, когда по Вознесенскому и Гороховой колеблется волна пьяных людей, средь которых не редкость и чиновник с кокардой на фуражке. Но это не главное моё впечатление! Россия будет иметь великое будущее, а народ её велик и сам по себе… Вы, русские, – добавил он, – очень медленно запрягаете, зато удивительно быстро скачете!

Они разрушили в глазах Бисмарка европейскую легенду о русских как о беспечных фаталистах и лежебоках.

История личности - это история её предков...

Австрия – это зловонный труп, который разлагается посреди дороги немцев к объединению. Ты посмотри, приятель: после каждого сильного дождя у многих немцев всё их отечество прилипает к подошве башмака…

Бисмарк

Но я так и не знаю, что же такое дипломатия? По-моему, это высшее проявление культуры человеческих отношений. Без дипломатии не может существовать наша цивилизация…

Горчаков

«История, – писал Горчаков, – это великая школа, богатая поучениями, но для того, чтобы эти поучения не были простым усилием памяти, нужно применять их к обстоятельствам, в которых находишься…»

В политике, как и в любви, всё возможно.

Горчаков

Царь настаивал на принятии дел иностранных:
– При Нессельроде они были, скорее, странные…

— Они неплохие ребята, эти сибирские волки, — задумчиво произнес король.

Разведка донесла, что — по слухам — Салтыков сильно болен.
— Жаль! — искренне огорчился король. — Просто жаль, что мы с ним противники. Будь другие времена, я послал бы ему письмо с пожеланиями скорее выздороветь… А теперь я должен только радоваться его болезни…

Когда Даун отъезжал из лагеря, он сказал о Салтыкове:
— Какой грубый дипломат!
Салтыкову это тут же передали.
— Дипломат я грубый, верно, — согласился он. — Но зато патриот тонкий…

Европа совсем не знала России: каждый, побывав два дня в Петербурге, мог потом врать что угодно, — всё равно поверят. Оттого-то и бегали волки по улицам Москвы, оттого-то и питались русские солдаты мясом своих павших товарищей… Много было тогда небылиц!

Кавалерия неистового Зейдлица разом опрокинула русские линии. Началась страшная сеча. Когда патроны кончались, русские бились с конниками штыками. Вспарывали животы лошадям. Тащили пруссаков из сёдел. Под палашами кавалерии сверхупорно не сдавались первые линии русских, и в этот момент Фридрих вполголоса обронил фразу, ставшую знаменитой:
— Я вижу только мёртвых русских, но я не вижу побеждённых русских!

Цорндорф

Но коллегия была уже явно ни при чём, когда Елизавета довершила свою мысль чисто по-бабьи. Из дома графов Скавронских, где размещалось посольство Вильямса, она вышибла англичан с их сундуками и кофрами и впихнула туда французскую миссию.
Месть была, скажем прямо, не из красивых. Но маркиз Лопиталь превзошёл даже Елизавету: он самолично, чуть не кулаками, вытурил из дома своего английского коллегу Вильямса.
— Здесь вам не Канада! — кричал Лопиталь, суетясь.