Самая легкая лодка в мире

Старинный вальс из древнего граммофона усилил керосиновый уют. В комнату спустились откуда-то нежность и легкая грусть.

Орлов смотрел одобрительно, но без признаков восторга.

<...> меня остановила женщина, которую хотелось назвать теткой.

Пот лил с меня ручьями и утекал в реку.

Неторопливо и как-то равнодушно взмахивая крыльями, к закату летела одинокая ворона. Она, кажется, понимала, что до заката ей сроду не долететь.

Хотелось не забыть этот день, принести домой его след.

Весь мир копал в этот день картошку.

А осины совсем омертвели. Вытянув крючья веток, они ловят чужие листья, как будто никогда не имели своих.

Геркулес - этот идиотский плод современности, изуродованный овёс - всегда раздражал меня.

Булыга слез на землю, достал сигарету "Памир", присел на корточки, привалясь спиной к стволу яблони. Он закурил и сразу окутался дымом. Его морщинистое лицо и вся большая голова походили сейчас на хмурую деревенскую баньку, которую топят по-черному: изо всех щелей валит дым.

В сухой год в июле над сосною прошла гроза. Торфяная туча навалилась на болота пухлым ржаным животом. Она ревела и тряслась, как студень. От ударов грома осыпалась голубика.

Быстро добрались они до Чурола, и Коля-манси отложил хорей.

• Надо остановку делать, - сказал он. - Чай надо пить. У оленя голова болит.
• А чего она болит-то? - не понял Пронька.

• Рога растут.

Топор мелькнул под кустами, как глубинная рыба.

– Да там, – сказал шурин, – там вон, у нас за сараем, в крапиве памятник культуры валяется. Очень интересный памятник.
– Знаешь что, Шура, – неожиданно сказал Кумкузя, – помолчал бы ты лучше.
– Почему? – удивился шурин.
– Потому что неприлично за столом про памятники рассказывать.

На мой-то взгляд, нас окружали десятки и даже сотни кадров. Прямо отсюда, не сходя с места, я мог бы нащелкать целую пленку – и лес за озером, и остров, и наш костер, над которым болтались носки на каких-то невероятно корявых палках. И носки, и палки, и озеро казались мне необыкновенными и не виданными никем в мире.

Горемыки мы все-таки, горемыки! Горемыки оттого, что расстаемся друг с другом.

Голова капитана работала великолепно, и я не хотел ей мешать.

Одуванчик похож на человека. Голова-то круглая.