Самая легкая лодка в мире

Выход к морю, всю жизнь я искал выход к морю…

Выход к морю, всю жизнь я искал выход к морю, мечтал о корабле и построил лодку и вот наконец уплыл, распрощался. Нет, я не забыл оставленных людей, но все-таки ушел от них надолго, а может, и навсегда. Ведь никогда не знаешь, вернешься ли туда, откуда отплывал. И в душе я всегда прощаюсь навеки, на всякий случай.

– Очень странно, – повторил капитан и остановился, потоптался на этих словах, поставил знак особенного препинания. – Очень и очень странно, что ты не расспрашиваешь про Папашку. Ты раньше слыхал о нем? Или вы знакомы? А может быть, это он тебя и подослал?
– Кто такой Папашка? – сказал Орлов, ошеломляясь. – Не знаю никакого Папашку.

– Самое лучшее в человеке – это голова. А тело – чепуха, подпорка и ящик для питания головы.

Обычно за много недель до отъезда ложусь я на диван и начинаю думать, что взять с собой в дорогу. Это приятно: лежать и думать о консервах, о фонарях и удочках, о сапогах и колбасе.

Пускай закаляется. Невозможно плавать всю жизнь по светлой воде.

– Из этого бамбука мы построим самую легкую лодку планеты.
– На легкой-то далеко ли уплывешь? Да и зачем она вам? Рекорды, что ль, бить?
– Да надо бы их побить, – веселился я. – Чего глядеть-то на них?

– Пройдемте до отделения, – сказал милиционер.
– Да что вы! Пойдемте лучше ко мне в мастерскую, – приглашал Орлов. – Заварим чаю, разберемся.
– Уж если разбираться, так в отделении.

И до сих пор я не могу поверить, что в ту метельную зиму нам удалось найти в Москве бамбук. Но вот глубокой ночью я стоял на дне про-пыленного подвала и подавал одно за другим наверх настоящие бамбуковые бревна. Я даже представить себе не мог, что бамбук бывает такой толстый, с удивлением ощупывал узловатые стволы и думал, что Москва действительно город чудес.

– Вот я думаю, – сказал Пронька, – далеко отсюда будет до Чурола?
Коля-манси задумался. Он долго молчал, и Пронька стоял, ожидая, когда Коля ответит.
– Хороший олень, – сказал наконец Коля, – три километра. Плохой олень – пять километров.

<...> капитан дышал тихонько, как мотылек.

Сумерки опускались на Москву и приносили с собой запах моря. Мне казалось, что в соседних переулках шумит прибой, и в бронзовых красках заката я видел вечное движенье волн.

Распахнув пошире воротник, я бродил по Дровяному переулку, сиял зубом в подворотнях. Порывы ветра касались моего лица, я чувствовал запах водорослей и соли.

Море было всюду, но главное – оно было в небе, и ни дома, ни деревья не могли закрыть его простора и глубины.

Без соли картошка свой смысл теряет. Хотя, пожалуй, в картошке и без соли смыслу много.

В одуванчике есть воздух -- ооооооооооооооо... В нем слышно дует ветер -- ДУУУУУУУУУУУУУУ" -- В нем кричит лягушка -- вввааааааааааа... А потом пора уж и тормозить-ннннннннннн... И как ножиком отрезать в самом конце -- чик. И это веселое "чик" особенно подходит к моей лодке, самой легкой в мире.

Дикий, неуместный, несуразный Кларин поцелуй все еще висел у меня на губах. Ни сало с горчицей, ни рыбник, ни грибы, ни питье кваса не помогали – поцелуй никак не отваливался.

В пироге что-то тихо и яростно клокотало.
Из-под ржаной корки, из трещинок в пропеченном тесте струился лучной и рыбный пар. Так и хотелось отодрать корку, глянуть, кто там таится под ней.
– Самовар-баранки! – крикнул кум, и баранки с самоваром явились на стол.
Самовар завывал и гнусавил носом, булькал рыбник, тихо шептала что-то пенка парного молока – все двигалось и жило на столе, даже баранки чуть шевелились, легонько подталкивая друг друга маковыми боками.

Дед молчал, прикрывши глаза.
– Да что, обиделся, что ли? – спросил я. – Из-за сапог?
– Не в сапогах дело, – махнул рукою дед. – Так чего-то жалко стало. Летаешь, летаешь, а толку…
– Так ведь и мы, – сказал я, обняв деда за плечи. – Плывем, плывем, а что толку?
– Да, – вздохнул дед, – горемыки мы.

Кажется, я все понял. Старуха была с приветом и сейчас пыталась передать мне этот привет.