«Что может быть страшнее: умереть от голода и холода на скалистом острове без каких-либо шансов на помощь!»
Я не большой любитель литературы XIX века, а уже тем более XVIII-го, но это всего лишь потому, что я мало начитан в тех веках. А ведь XIX век, как ни крути, это век создания литературы современного типа (Пушкин, Гюго, Флобер, По, Толстой, Стивенсон, Уитмен), когда были откинуты архаичные лексика, романтический стиль, исчезли (в целом) многословные описания всего подряд, были закручены сюжеты и обострены характеры. Однако, кто такой Осип Сенковский (1800–1858) – современник, шорт букер побери, самого Пушкина? Я глянул в оглавление, почитал послесловие и понял, что не хочу тратить время на второстепенного писателя XIX века. Но название первой повести – «Путешествие на Медвежий остров» (1833) – меня всё-таки зацепило, потому что в последние годы меня вельми интересуют завоевание Сибири, землепроходцы, этнография КМНС (коренных малочисленных народов Севера). А тут – целое путешествие на Медвежий остров (хотя настоящий Медвежий остров находится совсем не там, где тут)! Как не прочитать? Взялся.
Начало повести не подводит. Мы читаем про путь на Север, к дельте Лены, двух чудаковатых представителей образованного сословия. Яркие авторские пассажи (процитировал), легкий язык (хоть и не без той самой архаики), легкий юмор, сатира нравов. Вроде бы всё по плану. Но довольно скоро оказалось, что путь на Север – это подводка к повести из жизни «Древнего Египта» на берегах дельты Лены. Главная часть – это рассказ о потопе. О том, как прилетевшая комета уничтожила процветавшую цивилизацию.
Если убрать водевильную историю отношений и женитьбы юной кокетки и юного мажора, их нарочитые препирательства, на что ушла половина текста, то получается впечатляющая картина сначала приближения кометы, а затем постепенной гибели цивилизации, изложенной с серьезной научной подоплёкой. Строение кометы описано подробнейшим образом, как в «Технике-Молодежи». Удар кометы вдавил часть земной коры, что изменило рельеф и распределение вод, утопило страну Барабию, ее народ и жрецов, ее армию и соседей. Газовая оболочка кометы смешалась с предпотопной зеленоватой атмосферой Земли, образовала новый, пьянящий, ядовитый для землян газ – кислород. Постепенно люди к нему адаптировались, но организм стал ускоренно окисляться, стареть, резко сократилась продолжительность жизни, до того вполовину мафусаиловая. Но самое главное – от удара кометы земная ось повернулась на девяносто градусов, от чего благоденствующие страны, расположенные в низких широтах, оказались в Заполярье. Переменился климат, скудные остатки населения Барабии оказались просто заморожены…
Замеченные параллели. Многодневное приближение кометы описано с похожей образностью и саспенсом через сто с лишним лет в повести «Муми-тролль и комета» (название перевода Владимира Смирнова), только у Янссон комета пролетает мимо. Падение кометы именно в Сибири – предсказание Тунгусского метеорита за 75 лет до события. Обнаружение следов другого мира в Заполярье – это, конечно, «Земля Санникова». Находка древних письмён в Писанной пещере – смотри популярные очерки академика Окладникова, исследователя сибирского неолита. По жанру записки Шабахубосаара на стенах пещеры – это «За миллиард лет до конца света» Стругацких. «Предпотопный» астроном Шимшик напоминает чудаковатых ученых Жюля Верна. Барон Бромбеус и немецкий ученый муж Шпурцманн – коллективный барон Мюнхгаузен. Гибель города Хухуруна от землетрясения – это карлбрюлловский «Последний день Помпеи», а постепенное одичание и бесславная гибель остатков человеческого рода на затапливаемых скалах – это любой современный фильм о глобальной катастрофе и гибели человечества.
Удивительно, насколько Сенковский везде первый. Оказывается, «Научное путешествие на Медвежий остров» – одна из самых первых антиутопий в мировой литературе. При этом вполне научная!
В послесловии Юрия Медведева к сборнику Сенковского «Записки домового» (1990) сказано, что Сенковский был блестяще образован, успешно продвигался по дипломатической, потом по педагогической службе, основал школу русского востоковедения. При этом он постоянно что-то писал, редактировал, вращался в литературных кругах, а потом всё бросил и стал профессиональным литератором, мечтая заработать много денег. Не меньше Фаддея Булгарина. Денег ему удалось заработать, но зарабатывал Сенковский самыми непритязательными жанрами, рассчитанными на обывателей. Поэтому его ненавидели многие критики и писатели XIX века – как пошляка, как грубого эмпирика.
Гоголь отзывался в своих письмах о Сенковском так: «…Прочти Брамбеуса: сколько тут и подлости, и вони, и всего… Сенковский очень похож на старого пьяницу и забулдыжника, которого долго не решался впускать в кабак даже сам целовальник. Но который, однакож, ворвался и бьет, очертя голову спьяна, сулеи, штофы, чарки и весь благородный препарат… Неужели уж в самом деле русская публика топором сделанный человек, которому даже можно вместо красной ассигнации дать синюю и уверить, что она красная». (Синяя – пять рублей, красная – десять. Удивительно, что советские ассигнации сохраняли дореволюционный цвет.)
Естественно, что для рафинированной советской культуры Сенковский был жупелом:
И грозно летит отовсюду:
«К ответу мерзавцев привлечь!
Будь проклят, Сенковский – иуда!
Да сгинут Булгарин и Греч!»
Но Пушкин, Белинский и Чернышевский его хвалили. Булгаков ценил его описания бесов и использовал что-то в «Мастере и Маргарите».
Юрий Медведев: «Хотели того современники или нет, но, играючи, как бы мимоходом, с улыбочкой, ухмылочкой, Сенковский составил реестр всех пороков общества – здесь и лихоимство, и казнокрадство, и низкопоклонство перед Европой, и чиновная сытость и тупоумие. Составил в формах причудливых, ирреальных, но ведь и впрямь "в России истина почти всегда имеет характер фантастический"».
Сейчас мы, аполитичные и деидеологизированные, бессимптомники и самоизолянты, можем читать и делать выводы самостоятельно. И вот я делаю вывод по единственной прочитанной повести (как Кювье по единственной кости): да, Осип Сенковский – достойный писатель в своем жанре. Пусть пошляк – но не только. Его вполне можно читать – конечно, в промежутках между Пушкиным, Гюго, Флобером, По, Толстым, Стивенсоном, Уитменом.
45 понравилось
