1913. Лето целого века

Он опять практически ничего не может писать. Ему надо жить. По крайней мере, делать что-то в этом роде.

Это было очень однозначное, окончательное закрывание двери. Весь мир оставался за дверью.

Беспощадные, холодные [стихотворения] и, тем не менее, проникнутые поздним романтизмом стихотворения о теле, раке и крови выдают большое экзистенциональное потрясение - их и сегодня на пустой желудок не почитаешь.

Неспроста он изобрел двенадцатитоновую музыку - основу музыки современной, рожденную из ужаса ее создателя перед тем, что его ждёт. Рождение рационального из духа суеверия.

И двумя днями позже: "Я запрусь ото всех и до бесчувствия предамся одиночеству. Со всеми рассорюсь, ни с кем не буду разговаривать".

Способно ли воспоминание лишь на то, чтобы быть сожалением?

И затем: «Вот самая суть моих пожеланий на 1914 год, на 1915, 1916, 1917 и т. д.» Эта суть звучит так: покой и природа с родным, как сестра, человеком. Одной из таких «сестер», мысли которой в этот момент, правда, заняты совсем другим, то есть Сидони Надерни, он затем пишет: «Мне бы сейчас хотелось быть словно без лица, словно свернувшийся еж, который раскрывается лишь вечером в городской канаве, выбирается из нее осторожно и упирается мордочкой в звезды».

О Рильке

Габриэле Д'Аннунцио написал: «Он, мечтавший о славе и чести, он, мститель Наполеоновых краж, вернул ее через границу назад во Флоренцию. Лишь поэт, великий поэт, способен на такую мечту».

с каждого званого обеда он сохраняет меню и рисует на следующий день схему, на которой отмечает, с кем он сидел.

О графе фон Мендельдорф-Пули-Дитрихштейне

Потом он спрашивал меня: „Как думаешь, это действительно что-то или просто китч? Я сам понять не могу“». Элизабет понимала, что это. И мы понимаем. Это картины столь настоящей, убедительной красоты, что вынести ее можно, лишь повесив на них клеймо китча.