Живые и мертвые

Беда дней не выбирает, когда приходит, тогда и приходит.

Раз вышло так, что убил человека, значит и сам должен быть готов к ответу по всей строгости.

Бывает в жизни: увидишь человека - и что-то меняется в тебе.

Мыслящий человек должен уметь извлекать большое удовольствие из мелких радостей жизни. Потому что чем у него больше в голове стоящих мыслей, тем у него меньше в жизни крупных радостей. Вся надежда на мелкие.

Выздоравливающие - самые счастливые люди на свете. Всему радуются, даже до глупости.

Когда-нибудь все только и делать будем, что войну вспоминать.

Да, много все же людей умирает на войне не от самой войны.

Бои бывают или удачные, или неудачные. Каждый бой для кого-то из двух неудачный. А жестокий бой - что это за слова? Кто с кем жестоко поступил? Мы с ними или они с нами? Если мы их больше положили, - значит для них этот бой жестокий, а если они нас, - значит для нас.

Если человек только и боится, как бы не вышло хуже, чем было, итог известен: тех же щей, да пожиже влей.

Он чувствовал себя как человек, на полном ходу выброшенный из поезда: еще секунду назад он двигался вместе со всеми - и вот уже лежит на земле и смотрит на что-то огромное, несущееся мимо, где он только что был и где его уже не будет! Война каждый час разлучает людей: то навсегда, то на время; то смертью, то увечьем, то раной. И все-таки, как ни наглядишься на все это, но что она такое, разлука, до конца понимаешь, только когда она нагрянет тебя самого.

Толстой рассуждал про великое, хорошее и дурное. «Величие как будто исключает возможность меры хорошего и дурного, – писал Толстой. – Для великого нет дурного. Нет ужаса, который мог бы быть поставлен в вину тому, кто велик». А дальше спорил с этим: «И никому в голову не придет, что признание величия, неизмеримого мерой хорошего и дурного, есть только признание своей ничтожности и неизмеримой малости…» И еще – опять о том же: «Нет величия там, где нет простоты, добра и правды».

Лейтенантская жизнь в дни наступлений недолгая – в среднем от ввода в бой и до ранения или смерти девять суток на брата.

Своего законного никому отдавать нельзя.

Воспоминания никогда не бывают настолько далёкими, чтобы ничего не значить. Даже те из них, на которых уже, казалось, стоит крест, вдруг снова приходят и начинают что-то значить.

– Жаль потерять командира дивизии. Но если взять его самого, такая смерть для военного человека, можно считать, хорошая! Посреди дела. Не успев подумать о смерти. Думал в последнюю секунду, как бы немцу в бортовую броню снаряд влепить! А то, что видели с тобой, что в могилу кладем, сам человек этого уже не знает. Хуже, когда война человеку время оставляет подумать, что он умирает, а дело недоделанное. (Серпилин о Талызине)

Синцов ничего не ответил на это, подумал, что разные люди по-разному стремятся показать свое превосходство над тобой: один спешит показать, что снисходит к тебе с высоты своего служебного положения, а другой из кожи вон лезет, чтобы втемяшить в тебя, какой он умный! И чаще всего это от их собственных неладов с жизнью: один не способен делать то, что ему поручено, а другому не дают делать то, на что он считает себя способным.

Лучше сделать молча, чем, сказав, не сделать.

И если бы Никулин и его товарищи поддались этому опасному чувству несправедливости, которое- поддайся ему- прямой дорогой ведет к отчаянию, они не удержались бы в эту ночь там, за Друтью, а бросились бы назад, через реку, неизвестно, погибнув или оставшись при этом в живых. Потому что обостренный отчаянием инстинкт самосохранения далеко не всегда спасает человека, иногда наоборот, губит как раз в ту минуту, когда он сам уже считает, что спасся.