Живые и мертвые

есть глаза, которые дают, есть глаза, которые берут, и есть глаза, которые не пускают

Конечно, этот немец – совсем другое дело. Фашисты этому Хеллеру, попади он им в руки, звезды бы на спине повырезывали, как белые красным в гражданскую! А все же Синцов не мог сейчас до конца представить себя на его месте. Не мог, и все тут. Умом понимал, а в чувствах было что-то такое, через что трудно переступить. Или коммунистического сознания в тебе недостаточно, или за полтора беспощадных года войны с тобой что-то такое сделалось, что уже и сам себя не до конца понимаешь.

Он взял из рук Золотарева документы Синцова и сказал, передавая их стоявшему рядом капитану:

- Положи, Иванов, где наши лежат.

Он не пояснил при этом, что имел в виду. Это было понятно им обоим: в кочевавший с ними железный ящик, как в братскую могилу, все время, пока они пробивались из окружения, один за другим ложились документы всех, кто складывал головы в бою...

Когда через немца пробиваешься, где перед, где зад, забудешь. То в морду бьешь, то, как конь, лягаешься. Был пом по тылу, а стал разведчиком.

Война есть ускоренная жизнь, и больше ничего. И в жизни люди помирают, и на войне то же самое, только скорость другая.

Хорошо руководит людьми и делом не тот, после чьего ухода всё сразу разваливается, а тот, после ухода которого всё остаётся как было.

То, что у войны непременно будет последний день, запланировано обеими сторонами с её первого дня.

«Слишком большие потери» – говорим, а «слишком малые» – разве скажешь? Про какую людскую жизнь язык повернется сказать, что она слишком малая потеря? Как ни мало потеряем, а кто то все же умрет… Когда возмещаем убыль, заменяем, перемещаем, – говорим и себе и другим, что незаменимых нет. Верно, нет – все так. Но ведь и заменимых тоже нет. Нет на свете ни одного заменимого человека. Потому что как его заменишь? Если его заменить другим – это будет уже другой человек, а не он.

На одной такой, темно-серой, примоченной брызнувшим под вечер дождем дощечке, где похоронены не сегодняшние, а еще вчерашние, – среди одиннадцати имен были не только русские, и украинские, и белорусские – как всегда и всюду, – но тут же и казахская, и какая-то похожая на иностранную, наверно, эстонская, фамилия, и кавказская – Джатиев, – может, осетин, а может, чеченец. И все на одной и той же доске, против одного и того же разбитого пулеметного гнезда.

Мальчик повернулся на ходу.
– Зря этого фашиста не убили, товарищ старший лейтенант.
– Почему зря? Перебежчик, сведения даст.
– Что-то они раньше не перебегали!
– Не перебегали, а теперь перебегают. Это в нашу пользу.
– Я летом капитана Поливанова просил, когда мы двух эсэсовцев поймали, чтоб он меня послал их кончить. А он не послал, обругал.
– И правильно.
– А фашиста этого все равно зря повели, – сказал мальчик. – Теперь, конечно, не признается, а может, он до этого сто человек убил?

- Что? - на секунду отрываясь, торопливо приблизил он лицо к лицу Баюкова. - Как там наши, в заводе?

- Никого не видать, - сказал Баюков, - боюсь, побило их.

И, услышав это, Синцов дал следующую очередь, короче, чем собирался, с той скупостью на патроны, которая появляется, когда солдаты остаются одни.

Но сейчас его душа напоминала лодку, на которую одну за другой грузили столько тяжестей, что она в конце концов начала тонуть.

Воспоминания никогда не бывают настолько далекими, чтобы ничего не значить. Даже те из них, на которых уже, казалось, стоит крест, вдруг снова приходят и начинают что-то значить.

Мы вообще живём не по личному желанию, а по необходимости.

Оставаться одному было еще страшней, чем ехать вперед.

Это была одна из самых мрачных трагедий тех дней — трагедия людей, которые умирали под бомбежками на дорогах и попадали в плен, не добравшись до своих призывных пунктов.

Если дать привыкнуть человеку к тому, что не надеешься на его совесть, может потерять и ту, что осталась.

Он со стыдом думал о своей слабости, не понимая, что разные характеры бывают сильны по-разному и иногда их сила состоит в том, чтобы, страшась последствий собственного решения, все-таки не переменить его.