Дневник писателя

Пред­п­ри­ни­мать что-нибудь не для пря­мой сво­ей вы­го­ды ка­жет­ся Ев­ро­пе столь неп­ри­выч­ным, столь вы­шед­шим из меж­ду­на­род­ных обы­ча­ев, что пос­ту­пок Рос­сии ес­тес­т­вен­но при­ни­ма­ет­ся Ев­ро­пой не толь­ко как за вар­вар­с­т­во «отставшей, звер­с­кой и неп­рос­ве­щен­ной» на­ци­и, спо­соб­ной на ни­зос­ть и глу­пос­ть за­те­ять в наш век что-то вро­де преж­де быв­ших в тем­ные века крес­то­вых по­хо­дов, но даже и за без­н­рав­с­т­вен­ный фак­т, опас­ный Ев­ро­пе и уг­ро­жа­ющий буд­то бы ее ве­ли­кой ци­ви­ли­за­ци­и.

Если вось­ми-девятилетние ма­лют­ки го­во­рят та­ким язы­ком, то, зна­чит, пе­ре­ня­ли от от­цов, и если та­кие сло­ва от­цов пе­ре­хо­дят уже к де­тям, то, зна­чит, меж­ду бал­кан­с­ки­ми сла­вя­на­ми не­сом­нен­ная и ст­раш­ная роз­нь. Да, веч­ная роз­нь меж­ду сла­вя­на­ми! Они за­по­ми­на­ют ее в сво­их пре­да­ни­ях и сох­ра­ня­ют в пес­нях, и без еди­ня­ще­го ог­ром­но­го сво­его цен­т­ра – Рос­си­и – не бы­вать сла­вян­с­ко­му сог­ла­си­ю, да и не сох­ра­нить­ся без Рос­сии сла­вя­нам, ис­чез­нуть сла­вя­нам с лица зем­ли вов­се, – как бы там ни меч­та­ли люди сер­б­с­кой ин­тел­ли­ген­ции или там раз­ные ци­ви­ли­зо­ван­ные по-европейски че­хи… Мно­го у них еще меч­та­те­лей. Да поч­ти всё еще меч­та­те­ли…

Меж­ду тем на ев­ро­пей­с­кие язы­ки, пре­иму­щес­т­вен­но на фран­цуз­с­кий, чрез­вы­чай­но мно­го из рус­с­ко­го на­род­но­го язы­ка и из ху­до­жес­т­вен­ных ли­те­ра­тур­ных на­ших про­из­ве­де­ний до сих пор со­вер­шен­но не­пе­ре­во­ди­мо и не­пе­ре­да­ва­емо. Я не могу без сме­ха вс­пом­нить один пе­ре­вод (теперь очень ред­кий) Го­го­ля на фран­цуз­с­кий язык, сде­лан­ный в сре­ди­не 40-х го­дов, в Пе­тер­бур­ге, г-м Ви­ар­до, му­жем из­вес­т­ной пе­ви­цы, в со­об­щес­т­ве с од­ним рус­с­ким, те­перь по пра­ву зна­ме­ни­тым, но тог­да лишь на­чи­нав­шим мо­ло­дым пи­са­те­лем. Выш­ла прос­то ка­ка­я-то га­ли­матья, вмес­то Го­го­ля. Пуш­кин тоже во мно­гом не­пе­ре­во­дим. Я ду­ма­ю, если б пе­ре­вес­ть та­кую вещь, как ска­за­ние про­то­по­па Ав­ва­ку­ма, то выш­ла бы тоже га­ли­матья, или, луч­ше ска­зать, ров­но ни­че­го бы не выш­ло. По­че­му это так? Ведь ст­раш­но ска­зать, что ев­ро­пей­с­кий дух, мо­жет быть, не так мно­го­раз­ли­чен и бо­лее зам­к­ну­то-своеобразен, чем наш, нес­мот­ря даже на то, что уже не­сом­нен­но за­кон­чен­нее и от­чет­ли­вее вы­ра­зил­ся, чем наш. Но если это ст­раш­но ска­зать, то, по край­ней ме­ре, нель­зя не приз­нать, с на­деж­дой и с ве­се­ли­ем ду­ха, что на­ше­го-то язы­ка дух – бес­с­пор­но мно­го­раз­ли­чен, бо­гат, всес­то­ро­нен и все­объем­лющ, ибо в не­ус­т­ро­ен­ных еще фор­мах сво­их, а уже мог пе­ре­дать дра­го­цен­нос­ти и сок­ро­ви­ща мыс­ли ев­ро­пей­с­кой, и мы чув­с­т­ву­ем, что пе­ре­да­ны они точ­но и вер­но. И вот эта­ко­го «материала» мы сами ли­ша­ем сво­их де­тей, – для че­го? Чтоб сде­лать их нес­час­т­ны­ми, бес­с­пор­но. Мы пре­зи­ра­ем этот ма­те­ри­ал, счи­та­ем гру­бым под­ко­пыт­ным язы­ком, на ко­то­ром неп­ри­лич­но вы­ра­зить ве­ли­кос­вет­с­кое чув­с­т­во или ве­ли­кос­вет­с­кую мыс­ль.

"Я человек счастливый, но - кое-чем недовольный..."
-------
"Все в новых костюмах, и никто не умеет носить костюм; все веселятся, и никто не весел; все самолюбивы, и никто не умеет себя показать; все завистливы, и все молчат и сторонятся..."
-------
"Танец - это ведь почти объяснение в любви..."
-------
"Без высшей идеи не может существовать ни человек, ни нация. А высшая идея на земле лишь одна и именно - идея о бессмертии души человеческой, ибо все остальные "высшие" идеи жизни, которыми может быть жив человек, лишь из неё одной вытекают..."

Пусть уж лучше я был бы создан как все животные, то есть живущим, но не сознающим себя разумно; сознание же мое есть именно не гармония, а, напротив, дисгармония, потому что я с ним несчастлив. Посмотрите, кто счастлив на свете и какие люди соглашаются жить? Как раз те, которые похожи на животных и ближе подходят под их тип по малому развитию их сознания. Они соглашаются жить охотно, но именно под условием жить как животные, то есть есть, пить, спать, устраивать гнездо и выводить детей. Есть, пить и спать по-человеческому значит наживаться и грабить, а устраивать гнездо значит по преимуществу грабить. Возразят мне, пожалуй, что можно устроиться и устроить гнездо на основаниях разумных, на научно верных социальных началах, а не грабежом, как было доныне. Пусть, а я спрошу: для чего? Для чего устроиваться и употреблять столько стараний устроиться в обществе людей правильно, разумно и нравственно-праведно? На это, уж конечно, никто не сможет мне дать ответа. Все, что мне могли бы ответить, это: «чтоб получить наслаждение». Да, если б я был цветок или корова, я бы и получил наслаждение. Но, задавая, как теперь, себе беспрерывно вопросы, я не могу быть счастлив, даже и при самом высшем и непосредственном счастье любви к ближнему и любви ко мне человечества, ибо знаю, что завтра же все это будет уничтожено: и я, и все счастье это, и вся любовь, и все человечество – обратимся в ничто, в прежний хаос. А под таким условием я ни за что не могу принять никакого счастья, – не от нежелания согласиться принять его, не от упрямства какого из-за принципа, а просто потому, что не буду и не могу быть счастлив под условием грозящего завтра нуля. Это – чувство, это непосредственное чувство, и я не могу побороть его. Ну, пусть бы я умер, а только человечество оставалось бы вместо меня вечно, тогда, может быть, я все же был бы утешен. Но ведь планета наша невечна, и человечеству срок – такой же миг, как и мне. И как бы разумно, радостно, праведно и свято ни устроилось на земле человечество, – все это тоже приравняется завтра к тому же нулю. И хоть это почему-то там и необходимо, по каким-то там всесильным, вечным и мертвым законам природы, но поверьте, что в этой мысли заключается какое-то глубочайшее неуважение к человечеству, глубоко мне оскорбительное и тем более невыносимое, что тут нет никого виноватого.