Малое собрание сочинений

Едва ли Анфим благодетельствует Ларисе Федоровне ради ее прекрасных глаз. Юрий Андреевич представил себе свободные манеры Анфима Ефимовича и Ларину женскую опрометчивость. Не может быть, чтобы между ними ничего не было.

По Лариным щекам текли неощутимые, не сознаваемые ею слезы, как вода шедшего в это время дождя по лицам каменных статуй напротив, на доме с фигурами. Она искренне, без напускного великодушия, тихо приговаривала: «Делай, как тебе лучше, не считайся со мною. Я все переборю». И не знала, что плачет, и не утирала слез.

Он думал: «В читальне я сравнивал увлеченность ее чтения с азартом и жаром настоящего дела, с физической работой. И наоборот, воду она носит, точно читает, легко, без труда. Эта плавность у нее во всем. Точно общий разгон к жизни она взяла давно, в детстве, и теперь все совершается у нее с разбегу, само собой, с легкостью вытекающего следствия. Это у нее и в линии ее спины, когда она нагибается, и в ее улыбке, раздвигающей ее губы и округляющей подбородок, и в ее словах и мыслях».

[...] если бы он не осложнял своей жизни без надобности так нерасчётливо и очевидно, он бы умер со скуки.

чего бы ему больше всего хотелось ? ему представилось, что больше всего хотел бы он когда-нибудь ещё раз свалиться в пруд с Надею и многое бы отдал сейчас, чтобы знать, будет ли это когда-нибудь или нет.

Еще кругом ночная мгла.
Еще так рано в мире,
Что звездам в небе нет числа,
И каждая, как день, светла,
И если бы земля могла,
Она бы Пасху проспала
Под чтение Псалтыри.

Еще кругом ночная мгла.
Такая рань на свете,
Что площадь вечностью легла
От перекрестка до угла,
И до рассвета и тепла
Еще тысячелетье.

Край пруда порос сплошь кувшинками. Лодка взрезала эту гущу с сухим шорохом. В разрывах заросли проступала вода пруда, как сок арбуза в треугольнике разреза... белые цветы с яркою, как желток с кровью, сердцевиной уходили под воду и выныривали со льющеюся из них водою.

И так далека, холодна и притягательна была та, которой он всё отдал, которую всему предпочёл и противопоставлением которой всё низвёл и обесценил!

О как ему сейчас недоставало её, как нуждался он в этот миг в чём-нибудь, осязательно исходящим от неё!

О как он любил её! Как она была хороша! Как раз так, как ему всегда думалось и мечталось, как ему надо было!

Не она в подчинении у него, а он у неё. Разве не видит она, как он томится по ней? Ей нечего бояться, её совесть чиста.

«— Юпитер, ты сердишься, значит ты не прав, — сказал он.»

Перечитывать "Доктора Живаго" стоит именно тогда, когда кажется, что жить не стоит. Тогда десять строк из этого романа могут сделать то же, что делает любовь в одном из стихотворений доктора: "Жизнь вернулась так же беспричинно, как когда-то странно прервалась".

Ей хотелось бежать куда глаза глядят от себя самой.

Пар из паровозного клапана подымался к небу с певучей ворктонею, словно это было молоко, закипающее на спиртовке.

По поверхности реки жаркое утро гоняло зеркальные маслянистые блики, как мажет стряпуха перышком, смоченным в масле, корочку горячего пирога.

" Они любили друг друга не из неизбежности... как это изображают. Они любили друг друга потому, что так хотели всё кругом: земля под ногами, небо над их головами, облака и деревья. Их любовь нарвилась окружающим еще, может быть, больше, чем им самим. Это вот ведь и было главным, что их роднило и объединяло "
Часть 15

"Душевное горе обостряет всприимчивость"
Часть 14.