Малое собрание сочинений

- Меня останавливает только полная неизвестность. Мы пускаемся, зажмурив глаза, неведомо куда, не имея о месте ни малейшего представления.

Он не мешал приготовлениям, потому что считал затею неосуществимой и надеялся, что в решающую минуту она провалится. Но дело подвигалось вперед и близилось к завершению. Пришло время поговорить серьезно.

Я думаю, коллективизация была ложной, неудавшейся мерою, и в ошибке нельзя было признаться. Чтобы скрыть неудачу, надо было всеми средствами устрашения отучить людей судить и думать и принудить их видеть несуществующее и доказывать обратное очевидности.

Величие и вековечность минуты потрясли его и не давали опомниться.

Он сошёл бы с ума, если бы не житейские мелочи, труды, и заботы. Жена, ребёнок, необходимость добывать деньги были его спасением, - насущное, смиренное, бытовой обиход, служба, хожденье по больным.

Незнакомец был удивительно непоследователен. Он то вдавался в признания, на которые никто не толкал его, то, и ухом не ведя, оставлял без ответа самые невинные вопросы.

Девочке льстило, что годящийся ей в отцы красивый, седеющий мужчина, которому аплодируют в собраниях и о котором пишут в газетах, тратит деньги и время на неё, зовёт божеством, возит в театры и на концерты и, что называется, "умственно развивает" её.

Опомниться! Быть верным себе, не изменять своим привычкам. А то всё полетит прахом.

Как это случилось? Как могло это случиться? Теперь поздно. Надо было думать раньше.

"За что же мне такая участь, - думала Лара, - что я всё вижу и так о всём болею?"

Отчаяние охватывало её. Всё валилось у неё из рук.

- Когда ты вырастешь, за кого ты выйдешь замуж?

• О, это ещё далеко. Вероятно, ни за кого. Я пока не думала.
• Не воображай, пожалуйста, что мне это очень интересно.
• Тогда зачем ты спрашиваешь?
• Ты дура.

— Я плохая. Ты не знаешь меня, я когда-нибудь расскажу тебе. Мне трудно говорить, ты видишь, я захлёбываюсь от слёз, но брось, забудь меня, я тебя не стою.

— Если я умру, не расставайтесь. Вы созданы друг для друга. Поженитесь. Вот я и сговорила вас, — прибавила она и заплакала.

По двору, воркуя, похаживали голуби. Они шумной стайкой подпархивали над землей, не выше Лариного окна, когда по каменному сточному желобу двора табуном пробегали крысы.

Она была девочкой, ребенком, а настороженную мысль, тревогу века уже можно было прочесть на её лице, в её глазах. Все темы времени, все его слезы и обиды, все его побуждения, вся его накопленная месть и гордость были написаны на её лице и в её осанке, в смеси её девической стыдливости и её смелой стройности.