Малое собрание сочинений

"Доктор лежал без оружия в траве и наблюдал за ходом боя. Всё его сочувствие было на стороне героически гибнувших детей. Он от души желал им удачи. Это были отпрыски семейств, вероятно, близких ему по духу, его воспитания, его нравственного склада, его понятий."

"Подумать только, Брестская двадцать восемь! И вот опять стрельба, но во сколько раз страшней! Это тебе не "мальчики стреляют". А мальчики выросли и все - тут, в солдатах, весь простой народ с тех дворов и из таких же деревень. Поразительно! Поразительно!"

"В Юриной душе всё было сдвинуто и перепутано, и всё резко самобытно - взгляды, навыки и предрасположения. Он был беспримерно впечатлителен, новизна его восприятий не поддавалась описанию."

Она и Родя понимали, что всего в жизни им придётся добиваться своими боками…Брат и сестра знали цену всему и дорожили достигнутым. Надо было быть на хорошем счету, чтобы пробиться…

Прощай, глазурь Преображенская\\
И золото второго Спаса, \\
Смягчи последней лаской женскою\\
Мне горечь рокового часа.

Прощайте, годы безвременьщины.\\
Простимся, бездне унижений\\
Бросающая вызов женщина! \\
Я — поле твоего сраженья.

Прощай, размах крыла расправленный, \\
Полёта вольное упорство, \\
И образ мира, в слове явленный, \\
И творчество, и чудотворство.

За этим занятием она упустила из виду, что у неё гости, перестав их слышать, как вдруг они напомнили о себе особенно громким взрывом галдежа из-за перегородки, и тогда Лара подумала, с какой старательностью пьяные всегда любят изображать пьяных, и с тем более бездарной, и любительской подчёркнутостью, чем они пьянее.

Юра с вожделением предвкушал, как он на день-два исчезнет с семейного и университетского горизонта и в свои заупокойные строки по Анне Ивановне вставит всё, что ему к той минуте подвернётся, всё случайное, что ему подсунет жизнь: две-три лучших отличительных черты покойной: образ Тони в трауре; несколько уличных наблюдений по пути назад с кладбища; стираное бельё на том месте, где давно когда-то ночью завывала вьюга и он плакал маленьким.

И вот эту труднейшую и всё превосходящую задачу взяла на свои худенькие и слабые плечи Тоня (она с этих пор вдруг стала казаться Юре худой и слабой, хотя была вполне здоровой девушкой). И он преисполнился к ней тем горячим сочувствием и робким изумлением, которое есть начало страсти. То же самое, с соответствующими изменениями, произошло по отношению к Юре с Тоней.

– Ничего не понял. Вы бы об этом книгу написали. Когда ушёл Выволочнов, Николаем Николаевичем овладело страшное раздражение. Он был зол на себя за то, что выболтал чурбану Выволочнову часть своих заветных мыслей, не произведя на него ни малейшего впечатления. Как это иногда бывает, досада Николая Николаевича вдруг изменила направление.

Входил в эту комнату никак в помещение, а как в свою тоску по Ларе!

Голубого и розового цвета были высовывавшиеся из-под пиджаков рубашки на парнях. Голубого и розового цвета — платья девушек. Голубого цвета было небо. Розового — облака, плывшие по небу так медленно и стройно, словно небо плыло вместе с ними.

Она любила сидеть в лавке за кассой, потому что благоухавший крахмалом, с сахаром и тёмно-лиловой черносмородиновой карамелью в стеклянной банке фиолетовый сумрак помещения подходил под её излюбленный цвет.

Без конца перечитываем "Войну и мир", "Евгения Онегина" и все поэмы, читаем в русском переводе "Красное и Чёрное" Стендаля, "Повесть о двух городах" Диккенса и коротенькие рассказы Клейста.

Ах как вкусно было тогда жить на свете, какое всё кругом было заглядение и объеденье!

Быть женщиной — великий шаг,
Сводить с ума — геройство.