Three Trapped Tigers

В середине 2014 года в «Издательстве Ивана Лимбаха», впервые на русском языке, вышел роман Гильермо Кабреры Инфанте «Три грустных тигра» в переводе Дарьи Синицыной. Фрагменты этого произведения ранее были опубликованы в журнале «Иностранная литература». Теперь же нашему читателю представилась возможность узнать знаменитый и незнакомый роман целиком.

Вот как представляет его нам переводчик: «Роман кубинского писателя Гильермо Кабреры Инфанте “Три грустных тигра” увидел свет в 1967 году. В тот же год Габриэль Гарсиа Маркес опубликовал “Сто лет одиночества”, а Мигель Анхель Астуриас получил Нобелевскую премию. Тем самым новая латиноамериканская литература одержала полную победу в деле завоевания читающего мира. Однако если на Западе список главных авторов “бума” латиноамериканского романа 60-х годов звучит как “Гарсиа Маркес-Кортасар-Фуэнтес-Варгас Льоса-Кабрера Инфанте”, то у нас он на одно имя короче».

Причины этого пробела долгие годы лежали в сфере идеологии. Действительно, после своей вынужденной эмиграции с Кубы в 1965 году автор романа резко критиковал Фиделя и его режим, выступал в поддержку кубинских диссидентов и никогда больше не возвращался на родину. А ведь на первом этапе кубинской революции, после ее победы в 1959-м, Кабрера Инфанте был директором Национального совета по культуре, главным редактором газеты «Revolución» и ее популярного литературного приложения «Lunes de Revolución». Тем не менее, его короткометражка в 1961-м и опубликованный в 1964-м первоначальный вариант романа «Три грустных тигра» были признаны контрреволюционными — издание «Lunes de Revolución» было прекращено, автор исключен из Союза писателей и провел четыре месяца за решеткой.

Содержательная канва «Трех грустных тигров» — прогулка по предреволюционной ночной Гаване трех молодых друзей, которые встречаются и расстаются с женщинами, шутят над другими и над собой, постоянно экспериментируя с языком, выдумывая новые слова и новые смыслы слов уже существующих, в поисках новой выразительности. Пожалуй, именно язык — главный герой этого романа. Даже его название вовлекает читателя в интеллектуальную игру. Начало скороговорки, которая не только сложно произносится, но и звучит абсурдно и очень иронично: Tres tristes tigres tragaron tres tazas de trigo y se atragantaron — Три грустных тигра поедают три корзины с пшеницей и давятся.

Текст романа насыщен шарадами, хиастическими каламбурами, спунеризмами, кажется, всеми формами языковой игры и творческого «коверкания» языка, что представляет собой серьезный вызов переводчику и является еще одной причиной того, почему эта книга так долго шла к русскоязычному читателю.

Читая роман, вспоминаешь «Алису в Стране чудес» Льюиса Кэрролла. Неслучайно Кабрера Инфанте выбрал строчку из «Алисы» эпиграфом своего произведения:

Интересно, что фантазия героев романа рождает такие замысловатые обыгрывания как «Алиса в Стане повес», «Актриса в Стоне словес» и даже «Алиса в Степи небес».

Конечно, игра слов в одном языке едва ли может быть точно передана в другом, но даже попытка этой передачи способна его обогатить. Композицию «Трех грустных тигров» можно сравнить с джазовой вариацией. Дух захватывает от того, как повествование ветвится фразами необыкновенной длины, сложности и красоты. И конечно, мастерски переданная атмосфера гаванской ночи — праздничное жизнелюбие Малекона и Ведадо, которое, кажется, не способны погасить никакие проблемы и беды.

Закончить хочется строчками из книги:

Книга, на которую ужасно трудно написать отзыв. Мне скорее понравилась, но я - любитель подобного, а книга все же специфична. Временами ловила такую кортасаровщину здесь, что прямо бальзам на душу) Это, кстати, отдельный любопытный момент - вот такие вот блуждания в латиноамериканском исполнении всегда меня грели больше, чем в европейском (и тем более, ирландском) - "Улисса" я одолела, но вряд ли поняла и прониклась, но блуждания Поланко и Калака готова наблюдать вечно. Ну и да, автор-латиноамериканец, пишущий в Лондоне - уже заявка на то, чтобы мне понравиться, судя по опыту и личной статистике.
У "Тигров", кстати, жутко пафосное предисловие. Главное, чтобы оно не оттолкнуло - сама книга не пафосная ни разу, и прекрасно переведена (хотя пришлось оставить бесконечные прыжки с языка на язык - ведь, собственно, язык тут одна из главных составляющих). Что тут еще, помимо языка? Куба, Гавана. Условная тройка персонажей, перемещающихся между злачными местами, этакие бродячие философы в поисках выпивки и женщин, ну и смысла всего, разумеется. Они жонглируют словами и идеями, и идеи эти порой захватывают их больше, чем знойные красотки. Эпизодические персонажи раскрываются и уходят в тень или мир иной, но получают свою долю прожектора авторского внимания, и все они такие сочные, яркие - неудивительно, что им уступается место в повествовании. Отдельные виньетки в середине книги - история убийства Троцкого, рассказанная в стиле разных авторов - поняла, что точно не буду фанатом Карпентьера, спасибо за подсказку)))
Тут жарко, влажно, чаще - темно, тут поют, едят, разговаривают и постоянно куда-то перемещаются, такое застывшее ночное вневременье. Оно требует некоторого времени (сорри за тавтологию), чтобы приноровиться, но как только попадаешь в настрой - идет хорошо. Лично у меня. Знакомство оказалось интересным, жаль, у нас больше ничего не переводили, я бы почитала.

Чердак Мироздания переполнен надсмыслами и отсылками на отсылки отсылок.
Йондерстэн?
А если нет, то

Зачем это все?

Вы бывали в Гаване в конце 1950-х? А хотя бы на Кубе? Гавана - это Куба в кубическом кубе.
Любую истину здесь приходится обряжать в шутовские наряды, чтобы ее приняли. Фидель Кастро и Кидель Фастро шагают по стране, Батиста доедает последний завтрак из золотой тарелки, ночь приходит без опозданий каждые сутки. Ночь - это маленькая жизнь.
Можно предвидеть, что будет, но никто не знает ничего. Поэтому живут как раньше: кто-то встает еще ночью на работу, другие уже утром приходят домой восстанавливаться для следующей темноты.

Ночь проживается так, что каждая - роман в стихах. Потому что один из тех, кто сидит в шикарном автомобиле на сиденье для самоубийц, - гаванский поэт. Как и все в этой книге - не человек, а персонаж.

• Это он так шутит. На самом деле он там мусор убирает.
• Разрешите представиться, Модест Мусоргский.

  Ничего не происходит, не ищите сюжет, не ищите модный модернистский поток сознания, не ищите ничего. Ничего найдете. Найдете ночных гаванцев - Куэ, Кубу Венегас, Магелену, Бебе, Звезду. О каждом можно пропеть арию, о ком-то целую оперу. Реже - написать или проговорить.

Можно внимательно прочитать всю книгу и не понять: что это было? кто там был? и был ли хоть кто-то?
Сидя в переполненном баре, через лязг стаканов, музыку и гул разговоров слышишь иногда беседу за столиком сзади. Выпив свой дайкири или чем ты там накидываешься, уходишь, не оглянувшись, а после записываешь на бумагу тот разговор, наделяя собеседников индивидуальностью не описанием (ты же никого так и не увидел), а формой языка.
Вот и здесь писатель передал Гавану накануне революции чисто языковыми средствами, голосом, записанным разговором на чуть подпорченную магнитофонную пленку. Более того, разговор ведут те, кто способны назвать с десяток отличий Карла Маркса и Карла Мая, а также мгновенно произнести сложную фразу наоборот. Каждый диалог - маленькая книжица, которую можно долго читать и перечитывать, находя новое старое.

Мне думается, что любители сложных книг испытают филологический оргазм от прочтения "Тигров" в оригинале с пониманием половины отсылок. Я читала в переводе на русский - дай бог тебе здоровья, переводчик! это невозможно перевести ни на какой язык, даже, наверное, на испанский - с кубинского испанского, - и даже в переводе это было необычно ярко.
Все, я устал - устал быть Платоном этому Сократу.

Дочитала "Tres tristes tigres". Все о книге написано в очень длинном предисловии, а предисловие (как и сама книга) -

Культурная парадигма целого поколения, вложенная в уста трех нетрезвых друзей, диаложствующих и размышляющих походя.
Финальная беседа героев с девицами и наша утренняя игра слов с прекрасным мужчиной навели меня на мысль, которую я уже когда-то думала - о том, что совместимость и взаимопонимание измеряются способностью понимать шутки друг друга. По чувству юмора узнают "своих" - человека, автора, даже город или страну, но об этом не сегодня. Этим проверяется всё - и образ мысли, и освоенный культурный пласт, и что-то еще такое невыразимое. Как шутить про Гамлета с человеком, который не читал Гамлета, или с человеком, который понял Гамлета не так, как ты? Как грокнуть тонкоту троллоты Стендаля или Бальзака, когда они бесконечно намекают и пародируют людей, которых ты знать не знаешь, и можешь только опираться на комментарии издателя, как на костыли? То-то и оно, Евгений. Шпильки в сторону.
При этом, кроме национальных, местечковых и внутрисемейных, есть общемировая, мультикультурная парадигма, которая открывает возможность более-менее связного диалога с человеком из любого века, любой страны. На диалог с Кабрерой готов будет не каждый, скажем прямо.

• Мы играем с литературой.
• И что в этом плохого?
• Только литература.

p.s. Переводчик большая молодец и достойна восхищения, колоссальный труд. Который, кстати, лег в основу кандидатской по филологии.

Знаменитый гаванский Малекон – «набережная» по-испански – на острове Куба превращается в ленту Мёбиуса, по которой герои совершают одну непрерывную, вечную поездку в поисках времени в пространстве подобно маятнику, чтобы убежать от воспоминаний или окунуться в них с головой, как в море. Они летят на кабриолете по Малекону памяти незадолго до победы революции, когда отряды Че Гевары спустятся с гор и наступит конец прекрасной эпохи, и покажут последние кадры метро-голдвин-майеровского фильма – «эту привилегированность, это роскошество, эту эйфорию дня, который подошёл к своему лучшему часу».

Пока же конец не наступил, они говорят, очень много говорят. Это роман о языке, причём кубинском, что подчёркивает сам автор в замечании, предваряющем книгу. Они говорят, голосят, распинаются, обмениваются сплетнями, травят анекдоты, философствуют, эстетствуют, смешивают языки – испанский, английский, французский, – говорят скороговорками, перебирают цитаты («такие же замусоленные, как чётки»), играют словами, и только они понимают эту игру с литературой, создавая её в разговоре. «На Кубе все жутко образованные, если Куба – это мои приятели»: актёр Арсенио, фотограф Кодак, музыкант Эрибо, журналист Сильвестре и загадочный Бустрофедон, который наделяет их всех особым языком, собственным диалектом, превращающим глупости и банальности в «волшебные речения», и вообще всё – в шутку.

А на Кубе иначе нельзя. «Любую истину здесь приходится обряжать в шутовские наряды, чтобы её приняли». Эта книга – не только о конце прекрасной эпохи, знаменующимся смертью Бустрофедона, а значит – концом того самобытного диалекта, но и собственно о Кубе, родине автора, изгнавшей его. Что есть Куба, к которой обращён взгляд, сидящего на Малеконе, спиной к морю?

Куба страна народ музыка песни мелодия голос болеро ритм секс шоу кабаре карнавал мохито тропики банан пальма движение скорость ночь Малекон Гавана море небо кофе бар найт-клуб румба радио телевидение реклама кино известность любовь женщины жизнь танец Африка примитивность

Так, без запятых, написал бы автор, потому что запятая – по-испански «coma», – и «coma» – «кома», а с комой приходит тишина, конец разговоров и конец всего прекрасного. А в романе, как и на Кубе той поры, – множество прекрасного: и упражнения в стиле, и ода сюрреализму, и кэрролловские игры, и неукротимые поиски утраченного времени, и целый пантеон писателей, не поклонясь которому, нельзя писать в двадцатом веке, и дикая красота жизни в неистовых и печальных тропиках, музыке, ритме и болеро. «Куба есть любовь, птица поёт и на надломленной ветке, пускай льёт дождь – это кубинский дождь…»

Ох, ну и шарада, ну и головоломка. Прыжок выше головы и прямым ходом в омут. А в этом омуте черти раскатывают на кабриолете с открытым верхом, пьют ромовые коктейли и играют в свои бесконечные словесные игры. А ты успевай поворачивать голову как в пинг-понге туда-сюда и следи, следи за отсылками к Шекспиру, Мелвиллу, Сэлинджеру, Манну, Фицджеральду, Джойсу, Хеминуэю, Борхесу... А как у тебя с кинематографом 20 века? А с политикой Кубы? А с древнегреческими и римскими философами? А с немецкими композиторами? А с русским балетом? А с джазменами? Если отобьёшь хотя бы каждый десятый мяч, я мысленно пожму тебе лапу.

Но не пугайся, если тебя не воротит от пьянствующих бездельников и праздных интеллектуалов, на эту головоломку стоит потратить время. Пусть будет где-то грустно, а где-то непонятно, читай - это будет как минимум смешно.

Впечатление. Персонажи большей частью между собой не связаны. Текст состоит из массы коротких и длинных повествований: женщина у психиатра, письмо от одной женщины другой, рассказ о Звезде – чёрной певице и т.п. Это не вызвало у меня никакого интереса.

Но основное место уделено трём парням: популярный артист, журналист и фотограф. Они непрерывно слоняются по барам, ресторанам и кабаре Гаваны и ведут разговоры, без особых успехов флиртуют. Есть ещё один по кличке Бустрофедон, который зациклен на языке. То есть он в разговоре почти ко всем словам придумывает созвучные и, как правило, искажённые пары, тройки и т.д. слов. Сначала это забавляет, но со временем начинает раздражать.

Дальше...

Интересной оказалась часть книги, где турист пишет о своих впечатлениях от двухдневной поездки в Гавану. Потом этот рассказ поясняет его жена, затем профессиональный писатель на основе этих заметок пишет рассказ и отдельно пересказывает (с корректурой) пояснения жены. Можно определить, что такое профи от литературы.

Поскольку автор порвал с Кастро, то уделил в книге место убийству Троцкого. Пересказал в пародийной форме статьи известных писателей на его смерть.

Часто на ум при чтении приходил Михаил Шишкин. Он тоже, накопав разных фактов, обязательно вставит в свою очередную книгу. Так и у Инфанте много чего вставлено. Например, много уделено нумерологии.

Вспоминается ещё «Карнавальная ночь», где Огурцов говорит: «Музыка — она должна тебя брать, вести, но, в то же самое время, не уводить». Инфанте начинает тему. Она его берёт, ведёт и уводит очень далеко.

Потратил на книгу 7 дней. Всё время боролся с желанием бросить чтение. Но «общественное мнение» (Ну как же — шедевр!) крепило мое стремление дойти до конца романа. По себе сужу, что в 1960-е гг. это имело бы успех, но сегодня… Хотя…

Примечание.
Бустрофедо́н (от др.-греч. βοῦς — бык и στρέφω — поворачиваю) — способ письма, при котором направление письма чередуется в зависимости от чётности строки, то есть если первая строка пишется справа налево, то вторая — слева направо, третья — снова справа налево и т. д. Это движение напоминает движение быка с плугом на поле. При перемене направления письма буквы писались зеркально.
Бустрофедон встречается в памятниках лувийского, южноаравийского, этрусского, греческого, малоазийских и других видов письма.

Фотоиллюстрации к тексту. Часто упоминающиеся места.
Гавана 1950-х гг.

Гавана. Крепость Эль Морро.

Кабаре «Тропикана».

Пляж Варадеро, как его называют - самый роскошный курорт на планете. По факту — это коса в океан, на которой около 60 отелей и частных гостиниц. Из главных достопримечательностей, как сами пишут кубинцы, это поле для гольфа и песчаные пляжи в 134 км от Гаваны.

Книга из серии зачем я это читала. Если бы не игры здесь ни за что не стала бы дочитывать эту книгу. Бросили бы после нескольких страниц. Ни уму ни сердцу.
Столько восторженных рецензий. Но я не могу восхищаться помойным ведром и его содержимым. Хотелось бы чтобы искусство возвышало людей, а не окунало в мусорную кучу. В книге попытка написать что-то необычное, но как-то все не интересно и уже где-то было. Рассказ туристов, вначале интересный, но повторенный несколько раз стал нудным и бессмысленным. Попытка играть словами в другом рассказе не нова, этим модернисты занимались в начале 20 го века. Может быть интересно было бы читать про убийство Троцкого, эту пародию на каких то авторов, но я их не знаю и это тоже оказалось не весело, а скучно. Может быть если бы описано было лучше мне бы и захотелось с ними познакомится, но нет. Остальное даже описывать не берусь. Не нравится мне и сниженная лексика. Очень режут слух такие слова.

Очень необычный роман, который, по сути, лучше читать на языке оригинала, потому как в его канве очень многое зависит от того КАК перевести – насколько я могу судить по послевкусию от романа, переводчику это удалось на отлично. Не даром на откуп этой темы, насколько я помню, отдано все предисловие (не от автора, конечно).

Итак, Кабрера Инфанте кубинец и не из тех, кто рукоплескал кубинской революции, возглавляемой Фиделем Кастро, а очень даже наоборот, из тех, кого в СССР называли “врагами народа” или “контреволюционером” - он выступал с резкой критикой в адрес руководства страны (конечно уже будучи за пределами Кубы) и поддерживал кубинских дисседентов. На моей памяти еще как минимум два кубинских автора (Зое Вальдес и Венди Герра), которые также ярко не были в восторге от “освобождения” острова.

Само произведение, как я уже писал, произвело на меня очень положительное впечатление и напомнило своей тонкой повествовательностью произведения других латиноамериканцев перуанца Марио Варгаса Льосу – мастера контрапунктной комбинации событий и диалогов, которые могут происходить в разных временах и даже реальностях, а также аргентинца Мануэля Пуига, некоторые романы которого вообще написаны одним повествованием, без выделения каких бы то ни было диалогов, а также в отсутствии каких-либо знаков препинания.

Возвращаясь к автору, Габриэль – лауреат высшей испаноязычной премии по литературе – премии Сервантеса (которую он получил в 1997 году), а вот именно за это произведение “Три грустных тигра” на своей родине автор был исключен из Союза писателей – такие вот шарады творятся с этим писателем – и, уверен, многим из тех, кто решится прочитать это произведение оно покажется именно что увлекательным, полным непредсказуемых, даже не поворотов сюжета (ведь здесь его и отыскать-то трудно), а...впрочем, читайте сами и наслаждайтесь.)