Плач третьей птицы

Стоит заикнуться о монашестве – и родственники, друзья, знакомые, никогда и близко ни к какому монастырю не подходившие, найдут множество противных доводов, станут отговаривать, пугать и ужасаться… Может быть, пребывающих в миру посещает иногда безумная мысль: а вдруг правы черноризцы и действительно нельзя, словами Алеши Карамазова, отдать вместо всего два рубля, а вместо иди за Мной ходить лишь к обедне? Но если так… они внидут первыми?.. А мы?.. А я?..
Так возникают подозренья, от которых избавляются, вычитывая из книг или высматривая в паломнических поездках по монастырям всё дурное; это не трудно: строгие, неразговорчивые монахи – значит, не имеют любви; прячут глаза – лицемеры, смотрят прямо – дерзкие; веселые – экие легкомысленные, грустные – ага, плохо им; скудная трапеза – морят голодом, обильная – ничего себе постники! бедная, с бору по сосенке, обстановка – казарма, а приличная мебель, картины и ковры – новые русские!

1985 году, на финише соввласти, когда необъятные просторы СССР вмещали всего 16 монастырей, Политиздат выпустил книжку под зловещим названием «Черное воинство», нечто вроде краткой антимонашеской энциклопедии. Утверждается, что на протяжении тысячелетней истории России монахи неизменно оставались мишенью для насмешек и гневной сатиры, потому что реальная их жизнь расходилась с идеалами, сформулированными в обетах; ханжи и лицемеры, они грешили обжорством, сребролюбием, винопитием и прочей распущенностью.

Прощают по целому ряду причин: потому, что время лечит, боль утихает, обида забывается; прощают от хорошего настроения, когда хочется всех обнять и наградить своим расположением; прощают из трусости, отступая перед более сильным; прощают от грандиозного высокомерия, как тот персонаж аввы Дорофея, который сносил нападки и оскорбления братий без тени смущения, потому что презирал их как лающих псов; прощают от эгоизма, чтобы избежать столкновения и не осложнять отношений; язычники, по замечанию Пушкина, прощали из душевного благородства и величия, но не из сострадания и смирения, возможных только в христианстве.
Настоящее, действенное, спасительное прощение требует героической внутренней работы по преодолению кипящего негодования, растравленного самолюбия и душевной боли; оно совершается, если личный интерес приносится в жертву ради исполнения заповеди. В этом случае, когда состоялся выбор в пользу милосердия, прощение становится актом непоколебимого доверия Богу, повелевшему прощать. Тогда, поскольку воля человеческая совпадает с волей Творца, действует всепобеждающая божественная благодать, она возводит веру желающего простить до любви, готовой положить душу за других, и проступок согрешившего вычеркивается, аки не бывший.

На самом деле прощать не легче, чем любить врагов. Прощение болезненно и трудно для того, кто сам боится оскорбить или унизить другого: вдруг обиженный не простит и твою вину впоследствии предъявят на Страшном Суде; прощающий без усилий претендует на то же от других и не задумываясь наносит удары направо и налево. Иногда именно верность евангельским заповедям не допускает моментально простить хама, попирающего все этические нормы ради утоления яростной части или немедленно забыть вероломную подлость, предпринятую из низменного шкурного интереса.