....когда знаешь кого-нибудь, то знаешь и его манеру страдать, и она кажется <...> знакомой, а значит, не такой ужасной.

В историях такого рода... партнер другого всегда кажется нам препятствием более серьезным, чем наш собственный. Конечно, плохо так говорить, но когда знаешь кого-нибудь, то знаешь и его манеру страдать, и она кажется вполне приемлемой. Вернее, нет, не приемлемой, но знакомой, а значит, не такой ужасной.

- Я плохо знаю манеру Бертрана страдать.

- У тебя просто не было времени. А я вот уже десять лет женат и хорошо изучил, как страдает Франсуаза. Должен тебе сказать, это очень неприятно.

Молодые люди так боятся быть милыми.

<...> мы склонились над одной и той же страницей, щека к щеке, а скоро – губы к губам, наконец книга упала на пол, наслаждение опустилось на нас, ночь – на других.

Et, je ne sais pourquoi, j'avais été envahie d'un violent sentiment de bonheur; de l'intuition physique, débordante, que j'allais mourir un jour, qu'il n'y aurait plus ma main sur ce rebord de chrome, ni ce soleil dans mes yeux.

--

И, не знаю почему, меня охватило сильное ощущение счастья: в тот момент я вдруг физически остро почувствовала, что когда-нибудь умру и рука моя уже не будет опираться на этот хромированный бортик, и солнце уже не будет смотреть в мои глаза.

Он был очень юный, очень ранимый, очень добрый, этот мужчина, предложивший мне связь без будущего, без сантиментов. Он был честен.

Я отправилась к Люку без всякого энтузиазма. Даже со страхом: надо разговаривать, быть любезной, казаться веселой. Насколько приятнее было бы позавтракать одной, вертеть в руках баночку с горчицей, и чтобы не было никакой ответственности, ни малейшей, совершенно никакой.

Куда более разумно всё-таки наделять какими-то качествами других, чем признавать свои недостатки.

Опыт — это сумма совершенных ошибок, а также ошибок, которых, увы, не удалось совершить.

Я на ходу вскочила в автобус, и кондуктор, воспользовавшись этим, обнял меня за талию под предлогом помощи.

Бывают ведь и старые школьницы, очень-очень сведущие во всем.

Может быть, счастье для таких, как я, — это что-то вроде рассеянности, отсутствия скуки, доверчивой рассеянности.

От убранства комнаты я требовала одного - чтобы оно мнене мешало

Доверие, нежность, уважение — я не пренебрегала всем этим, мало думая о страсти. Такое отсутствие подлинных чувств казалось мне наиболее нормальным способом существования. Жить, в конце концов, значило устраиваться как-нибудь так, чтобы быть максимально довольным. Но и это не так легко.

– С каких это пор ты размышляешь о Стендале? С каких пор ты вообще размышляешь?
– С самого рождения, – ответила Ванда, грациозно обмахиваясь книгой.

Ведь он, Константин, поверил Бремену, он вообще склонен был верить людям, во-первых, чисто инстинктивно, во-вторых, из упрямства. И когда жизнь доказывала ему опасность подобной позиции или друзья подсмеивались над его легковерием, он высокомерно заявлял: «Лучше быть обманутым, чем недоверчивым». В действительности он просто считал недоверие слишком утомительным и мрачным – доверять было куда приятнее и легче.

«Довольно красив, но не в моем вкусе»

Я заходила в кафе, опускала двадцать франков в проигрыватель и устраивала себе с помощью каннской мелодии пять минут сплина

Про морщины
А мне они кажутся восхитительными. Надо прожить много ночей, побывать во многих странах, увидеть много лиц, чтобы получить эти две крошечные черточки...Вам они идут. И потом, они оживляют лицо. Я не знаю, но по-моему, это красиво, выразительно, это волнует. Я терпеть не могу гладкие лица.