Цитаты из книги Бальзак

За какие-нибудь два-три года Бальзак занял прочное место в молодом литературном поколении рядом с такими авторами, как Гюго, Мериме, де Виньи. И сразу же была признана оригинальность его таланта.
Виктор Гюго — если не считать исключительного феномена «Собора Парижской Богоматери» — занимался преимущественно поэзией и драматургией, а позднее стал искать политической карьеры, которая в итоге принесла ему звание пэра.
Дюма, ещё один король театра, через несколько лет обратился к жанру популярного исторического романа. Виньи и Ламартин были аристократами, несколько отстранёнными от широкой публики и как будто стеснявшимися предлагать себя её вниманию. Проспер Мериме нашёл свою особую манеру подачи исторической экзотики, предпочитая жанр новеллы, в котором не имел себе равных. Он сочетал романтическую сценографию с осторожной язвительностью, которая была так свойственна его учителю Стендалю.
В сущности, только Бальзак выбрал описание современных нравов, хотя — вновь повторим это — к нему не сводилось его творчество. Он один и, возможно, первый во французской литературе отвёл жанру романа исключительную роль.

Остановимся на образе старого антиквара, похожем на тихое и зловещее привидение, и сопоставим его с другим персонажем Бальзака, созданным за год до того, — ростовщиком Гобсеком. Тот и другой многое пережили и всюду побывали. Гобсек был в Индии, знал де Сюффрена и Типу-Сахиба, не был чужд «ни одному из событий, связанных с американской независимостью». Он и ему подобные собираются по нескольку раз в неделю на деловые встречи и знают секреты всех состояний, торговли, биржи. Таинственный антиквар из «Шагреневой кожи», должно быть, прожил тысячу лет, как граф Калиостро. Затаившиеся в Париже, тот и другой остаются последней надеждой несчастных разорившихся молодых людей и отчаявшихся женщин, последним и опасным средством, к которому они прибегают. Это образы олицетворяют дьявольское искушение. Творчество Бальзака нельзя понять без внимательного рассмотрения этих вторых планов, этой силы, прячущейся в глубинах парижской преисподней. Обозреватель нравов, намеревающийся стать «секретарём и историком» общества, достиг такого уровня реализма только потому, что сумел показать эти тайные подземные течения, эту «изнанку современной истории». Но и это ещё не всё. Следует отметить, что этот трагический, местами мелодраматический (например, когда юная Полина дарит герою «невинную и чистую» любовь) роман содержит также нечто вроде зашифрованного послания, настойчиво отсылающего к Рабле и к другому автору, который стоял на позициях, прямо противоположных «пламенеющему» романтизму, — Лоренсу Стерну. У автора «Тристрама Шенди» Бальзак позаимствовал для своего романа одну из странных арабесок, с помощью которой намеревался представить течение жизни, а у Рабле — апокрифическую, им самим сочинённую и звучащую откровенно пародийно цитату, которую поставил в конце текста первого издания: «Телемиты были великие радетели своей шкуры и умеренны в печалях». Любопытный выбор в крёстные отцы такого сочинения мастера смеха и иронии. Похоже на то, что Бальзак, выказав самым пылким образом некое романтическое настроение, хотел дать понять тем немногим (happy few), кто на это способен, что всё это, возможно, фарс.

Заинтересовавшись этой работой, Бальзак присоединился к бригаде Вьейэргле и тоже придумал себе псевдоним: «Лорд Р. Оон» — анаграмма имени Оноре. В те времена многие были англоманами, и с таким именем можно было сойти за англичанина, а звучное «лорд» намекало на Байрона. Под этим псевдонимом Бальзак сочинил несколько романов, в которых с большим или меньшим успехом (скорее с меньшим) мешал историю с фантазией, красочными описаниями и сантиментами. Вот их названия: «Наследница Бирага», «Жан-Луи, или Девочка-найдёныш», «Клотильда де Люзиньян, или Красавец-еврей», «Столетний старик, или Два Берингхельда»… Потом он — уже под новым псевдонимом Орас де Сент-Обен — выпустил «Арденнского викария», а затем «Последнюю фею, или Волшебную лампу». Другие романы, в написании которых он участвовал, выходили под одним именем — Вьейэргле.

Между тем всё это щегольство Бальзака можно считать маскарадом, а настоящим, привычным его облачением был простой домашний халат, похожий на монашеский балахон, в котором он просиживал долгие часы за письменным столом. Не случайно памятник Бальзаку в Париже, созданный Роденом, показывает писателя не в «цивильном» костюме, а именно в таком халате. Словом, не будет преувеличением сказать, что этот человек вёл двойное существование — зоркого и беспристрастного описателя своего времени и при этом хотя и довольно колоритного, но всё же вполне типичного его героя. И как знать, не проживи Бальзак вместе с жизнью творца эту свою вторую жизнь неудачливого честолюбца, смог бы он создать столь яркие и убедительные образы успешных карьеристов, хитроумных банкиров, предпринимателей-банкротов, светских щеголей, скаредных ростовщиков, крестьян-скопидомов?..

Надо, впрочем, отметить два важных обстоятельства. Первое состоит в том, что Бальзак, мечтавший прославить своё имя, старался отделить его от этой посредственной продукции. Под его настоящим именем впервые выйдет роман «Шуаны», который он, таким образом, обозначил как начало своего творчества. Стало быть, он знал истинную цену сочинениям, которыми добывал свой хлеб насущный. Во-вторых, очевидно, что эти сделанные на скорую руку тексты, в которых исследователи теперь находят ту или иную особенность его языка, того или иного персонажа либо анекдотический эпизод, который позднее попадёт в какой-нибудь из его великих романов, — были для Оноре тренировкой, как разучивание гамм для музыканта. У Бальзака большой размах во всём: чтобы найти свой путь, ему надо было написать не один, а десятки пробных романов!

Лора Сюрвиль в своих мемуарах о госпоже де Бальзак пишет довольно уклончиво. Эта очаровательная и кокетливая юная особа, которая, очевидно, быстро покорила сердце пятидесятилетнего мужчины, кажется, без особой охоты входила в роль матери. Оноре и его сестры почти не знали простых радостей семейного очага. Даже вернувшись от кормилицы, они жили между родителями, больше озабоченными своими светскими и служебными делами, нежели общением с детьми. Госпожа (де) Бальзак была с ними требовательна и строга. Её приступы веселья и нежности были такими же неожиданными, как проливные дожди, и так же внезапно прекращались.

У Бальзака есть недооценённые шедевры, закопанные сокровища. Современные издания обходятся без его «Озорных рассказов», в которых он видел выражение раблезианских черт своего творчества, грубоватый контрапункт запёчатлённым в нём возвышенным моральным и политическим воззрениям. Эта пародия, изобилующая словами и выражениями XVI столетия, пожалуй, способна разочаровать читателя, но совсем не принимать её во внимание — значит отказываться услышать часть того, что хотел сказать нам писатель.
Таковы некоторые из парадоксов, которые ожидают читателя Бальзака. Но источник его невероятной творческой энергии находится за ними. Чтобы постигнуть уникальность Бальзака, через них надо пройти. Его личность, творчество и его глубокая эволюция составляют гегелевскую диалектическую триаду.

настоящая фамилия Бернара Франсуа была Бальса, но он посчитал более звучным название одной из деревень в его родных местах — Бальзак, а после Революции скромно прибавил к своей новой фамилии частицу «де». Сын его в посвятительных надписях гордо употреблял её и даже претендовал на принадлежность к дворянскому роду Бальзак д'Энтраг, к тому времени уже угасшему Впрочем, в парижских салонах никто никогда не обманывался насчёт дворянского происхождения Оноре де Бальзака.
Этот переход от Бальса к Бальзаку, а потом к де Бальзаку оставил по себе заметный след. Перечитаем первые страницы «Евгении Гранде»:
«Со времени его назначения председателем суда первой инстанции в Сомюре этот молодой человек добавил к фамилии Крюшо слова “де Бонфон” и вёл дело к тому, чтобы де Бонфон возобладал над Крюшо. Ради этого он подписывался “К. де Бонфон”. Мало осведомлённый проситель, который при посещении имел неосторожность назвать его господином Крюшо, очень скоро убеждался в своём промахе». Таковы французы: гордясь тем, что они совершили Революцию, они упрямо мечтают себя облагородить. Но, возможно, это ещё один из способов добиться равноправия…

Бальзака ставят очень высоко в литературном пантеоне, но он был литературным подёнщиком, который хотел на этом деле разбогатеть, прямым конкурентом Александра Дюма и Эжена Сю. Он надеялся, что когда-нибудь сможет уйти на покой и жить на ренту. Постав Флобер был убеждён, что Бальзак писал плохо: «Каким человеком был бы Бальзак, если бы умел писать!» Нелепое замечание: Бальзак со стилевыми изысками Флобера уже не был бы Бальзаком. Всё дело в том, что он писал свои тексты на полном ходу и правил их в большой спешке. Ему неизбежно приходилось отправлять их в печать неотделанными.

Известно, что полноценное чтение Бальзака требует немалых интеллектуальных усилий и живого воображения, без которых его тексты (как и романы его английского современника Диккенса) могут показаться излишне многословными, а то и попросту скучными. В начале XXI века, когда стремительно растущий поток информации побуждает потребителя ценить компактные формы её подачи, когда ускоряется темп восприятия произведений всех видов современного искусства, «медленное чтение» становится уделом довольно ограниченного круга читателей. Подавляющее же большинство их знакомятся с содержанием книг таких авторов, как Бальзак, по различным кино- и телеверсиям, всевозможным переложениям, спектаклям «по мотивам», то есть получают их из вторых и третьих рук. Эти посредники между книгами классиков и их потенциальными читателями, заинтересовав последних сюжетами знаменитых шедевров, многим внушают желание узнать поближе их создателей. И в этом им готовы помочь авторы серьёзных, основанных на документах и достоверных свидетельствах, биографий, подобных настоящему изданию. Больше того, такие биографии побуждают читателя обратиться непосредственно к первоисточнику, оригинальным текстам произведений писателя.

Тогда же он испытал ещё одну неудачу со своей пьесой «Памела Жиро». Ещё он снова задумался об избрании во Французскую академию, где как раз освободилось кресло, но потом сам же отказался от попытки: бесполезно было ломиться в крепко закрытые для него двери. Он был обессилен, его состояние вызывало всё большее беспокойство Накара, который уже говорил о «хроническом менингите». Чтобы ослабить приток крови к голове, Бальзак начал принимать горячие ножные ванны с горчицей. Но о том, чтобы замедлить ритм работы, он и речи не допускал.

Для того чтобы понять, каков был Бальзак этого периода, следует вчитаться в «Шагреневую кожу». Роман, вышедший в августе 1831 года, имел необыкновенный успех. Пресса расточала автору похвалы. Только Сент-Бёв промолчал, а в частных разговорах называл книгу «зловонной». «Зловонная» или нет, но в ней великолепно проявились все составляющие бальзаковской психологии: современный реализм в описании игорного дома, антикварной лавки, оргии в доме банкира Тайфера; фантастическое — в придумке с куском кожи, покрытым восточными письменами, который сокращается при исполнении каждого желания; честолюбивые грёзы юного Бальзака в портрете бедного и одинокого Рафаэля де Валантена, который обдумывает в своей мансарде некий грандиозный философский труд. Там всё: и неутолимое честолюбие, и попытка самоубийства, и фаустовское искушение. А также чувственная одержимость: великолепная и развращённая куртизанка Акилина и юная простодушно-наглая Эфрасия, вероятно, и побудили господина Сент-Бёва назвать книгу «зловонной».

Он не отказывался ни от чего! Этот молодой романист с необыкновенной готовностью брался за всё, пробовал всё, бросал всё в плавильный котёл своего творчества. В 1831 году он принялся за книгу ещё одного жанра. То были «Озорные рассказы», в которых Бальзак явил себя последователем Боккаччо с его «Декамероном» и раблезианской традиции. Именно у автора «Пантагрюэля» он позаимствовал эпитет «озорной». Говорят, что Рабле был одним из любимых писателей отца Бальзака. XVIII век вернул уважение к свободному от опеки властей и власти догм творчеству Бальзак всегда восхищался этой противоположностью всякого академизма, этим вольным языком, в котором перемешаны диалекты, жаргоны, учёные неологизмы и смешные просторечия.

К сожалению, «Последний шуан» не имел того успеха, на который рассчитывал автор. Упоминания в прессе были редкими и по большей части сдержанными. Всего несколько любителей заинтересовались новым автором. В его стиле отметили изъяны, которые в дальнейшем неизменно обличались его хулителями: тяжеловесность, неуклюжесть, запутанность и высокопарность. В действительности же у романа есть один недостаток: медлительность повествования. Хорошо выстроенная интрига реализуется с натугой. Атмосфера событий передана верно и убедительно, любопытство читателя разбужено, и всё же надо признать, что самой драмы приходится слишком долго ждать, довольствуясь подготовительными описаниями. У Бальзака и в дальнейшем будут эти проблемы с ритмом, которые принесут ему много разочарований, когда в моду войдут романы-фельетоны («продолжение следует»).
Успех в том же 1829 году пришёл к Бальзаку совсем с другой стороны. Его принесла менее известная — и, надо признать, менее интересная сегодняшнему читателю — «Физиология брака». Известно, что Бальзак собирал для неё заметки в 1826—1828 годах. Это не роман, а собрание более или менее смешных анекдотов, советов и изречений. Автор явно старался и дальше разрабатывать жанр, в котором был написан его «Кодекс порядочных людей», придерживаясь стиля, вошедшего в моду после появления в 1825 году «Физиологии вкуса» Брийя-Саварена. Показав себя моралистом, слог которого колеблется между серьёзным и смешным, Бальзак позднее не отказывался от этого произведения, предполагая приобщить его к своим «анатомиям» и другим «трактатам» в разделе «Аналитические этюды», которыми должна была завершиться «Человеческая комедия». С этой точки зрения «Физиология брака» открывала одно из важнейших направлений его творчества, каким он сам его представлял, даже если у него недостало времени на осуществление своего замысла.

Тем временем молодой автор, оправившись после неудачи с «Кромвелем», с удивительной страстью и необыкновенной плодовитостью трудился над другими замыслами. С 1830 года вплоть до публикации «Шуанов» он в течение десяти лет непрерывно писал. «Библиотека Плеяды» издала сочинения Бальзака, не вошедшие в «Человеческую комедию», и собрание его писем. Только за период от первых его текстов до 1834 года это составило два тома объёмом более тысячи страниц. Там и романы, и монографии, и памфлеты, и статьи на литературные и политические темы.
Утратив всякий интерес к пятиактным драмам в стихах, Оноре обратился к жанру романа. Он написал мрачный философский роман «Фальтурно», действие которого происходит в Италии, и «Стению», роман в письмах, подобный тем, которых так много издавалось в предшествующем столетии. Стения (уменьшительное от Стефания), юная девушка, разрывается между человеком, которого ей прочат в супруги, и своей первой любовью к «молочному брату», ставшему ей другом и наперсником, — всё это в слезливом лирическом тоне, унаследованном от Руссо. Словом, начинающий автор пробовал себя в модных жанрах.

Пока что он задумал драму в стихах «Кромвель», над которой корпел несколько месяцев. Закончив труд, он показал его своим родным и нескольким собравшимся по этому случаю друзьям семьи. Обычная для дебютантов ошибка — испытывать своё творение на близких, которые слишком хорошо знают автора и потому могут вынести только ложное суждение — либо восхищаясь посредственным созданием из-за тёплых чувств к его автору, либо, напротив, будучи не способными поверить в то, что в их семье может появиться настоящий талант или гений. Да и к тому же они в этом деле ничего не смыслят. Мнения надо спрашивать у людей компетентных, вас никогда не видевших. Правда, в данном случае окружение автора в своём вердикте не ошиблось: сочинение трудоёмкое, скучное, плоское. Александрийский стих невыразителен, реплики персонажей всегда ожидаемы и напыщенны. А может быть, жизнь Кромвеля — это какой-то заговорённый сюжет. Позднее его использовал Гюго, написав многословную драму, из которой теперь читают только знаменитое предисловие. Тем не менее к делу отнеслись серьёзно. Для большей уверенности при посредничестве инженера Сюрвиля, за которого незадолго перед тем вышла замуж Лора, обратились к некоему господину Андриё, старому учёному, профессору, члену Французского института. Тот сказал как отрезал: «Этот молодой человек может заниматься чем угодно, только не литературой». Оноре чувствовал себя уничтоженным. Он начал уже в себе сомневаться, хотя виду не подавал. Отношение к юному мечтателю, который возомнил себя гением литературы, было смесью сочувствия и жалости. К тому же за несколько месяцев жизни в мансарде он побледнел и осунулся. Авантюра заканчивалась, надо было возвращаться в родительский дом, где он хотя бы сможет нормально питаться…

В 1829 году Бальзак, тогда ещё мало кому известный, опубликовал первое подписанное его именем сочинение, о котором заговорили. Но пока что жизнь его складывалась непросто. Вернёмся в 1819—1829 годы на улицу Ледигьер. Оноре горячо принялся за работу. Когда после многих часов непрерывных занятий у него начинало шуметь в голове, он выходил прогуляться по бульвару Бурдон, вдоль канала, или же шёл вверх по бульвару Бомарше через бедняцкие кварталы, доходил до ворот Сен-Мартен и района театров, который позднее назовут бульваром Преступлений — из-за кровавых мелодрам, на которые была так падка публика. Именно в это время Бальзак по-настоящему влюбился в Париж, в его старые дома, вывески, лица его жителей. В начале своей повести «Фачино Кане», написанной в 1835 году, он явно ссылался на этот период своей жизни:
«Одетый плохо, как одеваются рабочие, безразличный к своему внешнему виду, я не вызывал у них никакой насторожённости. Я мог затесаться в какую-нибудь из их компаний и наблюдать, как они нанимаются на работу, как спорят между собой, возвращаясь вечером по домам. Во мне уже развилась интуитивная наблюдательность, которая позволяла понять, что у них в душе, не пренебрегая и телесным их обликом…»
Он подслушивал их разговоры, угадывал какие-то раздоры, драмы, нехитрые радости.
«Я уже знал, какую пользу для себя могу получить от этого предместья, этого рассадника революций, в котором обретаются герои, изобретатели, учёные самоучки, негодяи, злодеи, носители добродетелей и пороков, придавленные нуждой и нищетой, заливающие горе вином, отравленные горячительными напитками. Вы не можете вообразить, сколько в этом городе скорби неведомых приключений, сколько забытых драм! Сколько ужасного и прекрасного! Воображение не в силах постигнуть действительность, которая там прячется и которую никто не способен открыть. Нужно спуститься слишком глубоко, чтобы увидеть эти трогательные или трагические, подчас комические сцены, эти изумительные порождения случая».