Остановимся на образе старого антиквара, похожем на тихое и зловещее привидение, и сопоставим его с другим персонажем Бальзака, созданным за год до того, — ростовщиком Гобсеком. Тот и другой многое пережили и всюду побывали. Гобсек был в Индии, знал де Сюффрена и Типу-Сахиба, не был чужд «ни одному из событий, связанных с американской независимостью». Он и ему подобные собираются по нескольку раз в неделю на деловые встречи и знают секреты всех состояний, торговли, биржи. Таинственный антиквар из «Шагреневой кожи», должно быть, прожил тысячу лет, как граф Калиостро. Затаившиеся в Париже, тот и другой остаются последней надеждой несчастных разорившихся молодых людей и отчаявшихся женщин, последним и опасным средством, к которому они прибегают. Это образы олицетворяют дьявольское искушение. Творчество Бальзака нельзя понять без внимательного рассмотрения этих вторых планов, этой силы, прячущейся в глубинах парижской преисподней. Обозреватель нравов, намеревающийся стать «секретарём и историком» общества, достиг такого уровня реализма только потому, что сумел показать эти тайные подземные течения, эту «изнанку современной истории». Но и это ещё не всё. Следует отметить, что этот трагический, местами мелодраматический (например, когда юная Полина дарит герою «невинную и чистую» любовь) роман содержит также нечто вроде зашифрованного послания, настойчиво отсылающего к Рабле и к другому автору, который стоял на позициях, прямо противоположных «пламенеющему» романтизму, — Лоренсу Стерну. У автора «Тристрама Шенди» Бальзак позаимствовал для своего романа одну из странных арабесок, с помощью которой намеревался представить течение жизни, а у Рабле — апокрифическую, им самим сочинённую и звучащую откровенно пародийно цитату, которую поставил в конце текста первого издания: «Телемиты были великие радетели своей шкуры и умеренны в печалях». Любопытный выбор в крёстные отцы такого сочинения мастера смеха и иронии. Похоже на то, что Бальзак, выказав самым пылким образом некое романтическое настроение, хотел дать понять тем немногим (happy few), кто на это способен, что всё это, возможно, фарс.
Tatyana93425 октября 2025Остановимся на образе старого антиквара, похожем на тихое и зловещее привидение, и сопоставим его с другим персонажем Бальзака, созданным за год до того, — ростовщиком Гобсеком. Тот и другой многое пережили и всюду побывали. Гобсек был в Индии, знал де Сюффрена и Типу-Сахиба, не был чужд «ни одному из событий, связанных с американской независимостью». Он и ему подобные собираются по нескольку раз в неделю на деловые встречи и знают секреты всех состояний, торговли, биржи. Таинственный антиквар из «Шагреневой кожи», должно быть, прожил тысячу лет, как граф Калиостро. Затаившиеся в Париже, тот и другой остаются последней надеждой несчастных разорившихся молодых людей и отчаявшихся женщин, последним и опасным средством, к которому они прибегают. Это образы олицетворяют дьявольское искушение. Творчество Бальзака нельзя понять без внимательного рассмотрения этих вторых планов, этой силы, прячущейся в глубинах парижской преисподней. Обозреватель нравов, намеревающийся стать «секретарём и историком» общества, достиг такого уровня реализма только потому, что сумел показать эти тайные подземные течения, эту «изнанку современной истории». Но и это ещё не всё. Следует отметить, что этот трагический, местами мелодраматический (например, когда юная Полина дарит герою «невинную и чистую» любовь) роман содержит также нечто вроде зашифрованного послания, настойчиво отсылающего к Рабле и к другому автору, который стоял на позициях, прямо противоположных «пламенеющему» романтизму, — Лоренсу Стерну. У автора «Тристрама Шенди» Бальзак позаимствовал для своего романа одну из странных арабесок, с помощью которой намеревался представить течение жизни, а у Рабле — апокрифическую, им самим сочинённую и звучащую откровенно пародийно цитату, которую поставил в конце текста первого издания: «Телемиты были великие радетели своей шкуры и умеренны в печалях». Любопытный выбор в крёстные отцы такого сочинения мастера смеха и иронии. Похоже на то, что Бальзак, выказав самым пылким образом некое романтическое настроение, хотел дать понять тем немногим (happy few), кто на это способен, что всё это, возможно, фарс.
26 понравилось111