Отзывы о книге Урания

Писать отзывы на поэзию сложно, а на сборники стихов еще сложнее, ведь все они разные и вызывают соответственно неоднозначные эмоции.

У меня редакторский сборник от Азбуки-Классики, в который вошли стихотворения из «Осенний крик ястреба», «К Урании» и «Жизнь в рассеянном свете». В этом смысле Азбука-Классика – зло. Вместо того, чтобы выпустить полные авторские сборники, они в свое время наштамповали много редакторских сборников, состоящих по большей части из самых популярных стихов поэта, из-за чего на 70-90 процентов эти сборники повторяют друг друга. Четверть века назад я скупила в буквоеде все доступные мне, тогда еще студенту, по цене издания, и была, конечно, разочарована таким подбором стихов.

«К Урании» в то время был одним из наименее любимых мною сборников. Он самый «тощий», в нем максимально много повторов, и минимум моих любимых стихотворений. Вообще я очень трепетно отношусь к печатным изданиям, и так было всегда, но во времена юности очень любила отмечать в дешевых бумажных изданиях самые любимые стихи и лучшие – на мой взгляд – места в них карандашом. Вплоть до того, что подписывала инициалы тех, в кого была влюблена/ненавидела/с кем дружила, и кому мне хотелось посвятить те или иные строки.

Ведь стихи – это всегда отражение внутреннего мира поэта, его чувств, эмоций, надежд… И чем больше они резонируют с нашим собственным внутренним миром, тем больше мы любим данного конкретного поэта. С Бродским у меня резонанс сложился с самой первой строки и на всю жизнь.

Очень здорово сейчас, четверть века спустя, перечитывать и разбирать свои карандашные пометки, вспоминая, кого любила, чем жила, чем болела. Вспоминать такие мелочи и несуразности, которые уже давно забылись за давностью лет! Читаешь подчеркнутые строки «Боясь расплескать, проношу головную боль […] Голова болит, голова болит. Ветер волосы шевелит на больной голове моей в буром парке», и вспоминаешь, как в те времена мучилась сильнейшими головными болями, и как повторяла строки Бродского, как мантру при каждом приступе до тех пор, пока боль не утихала, убаюканная любимыми строками.

Вспоминаешь, как с теми или иными строками на губах проходила набережными, мостами, каменными джунглями Петроградской стороны… Перечитывать Бродского все равно, что погружаться в свое прошлое. Это своеобразная машина времени, которой нет равных.

Не знаю, почему этот сборник был моим наименее любимым. При нынешнем перечитывании лишь одно стихотворение – «Сан-Пьетро» – не зацепило никаких струн в моей душе. Все же остальные в той или иной степени отозвались. Захотелось сделать новые карандашные пометки. Но… было очень лень вставать с дивана и идти искать карандаш.

Единственные мои желания при чтении творений Бродского - это выучить всё наизусть и растащить на цитаты. Лично для меня Иосиф Александрович избранный, ибо читать всё подряд могу только у него, а к поэзии в целом отношусь очень холодно. У других поэтов привлекают лишь отдельные тронувшие меня стихи на определённые темы. У Бродского же прекрасно всё - от любви до ненависти и от сарказма до печали. Сборник отлично составлен, все стихотворения действительно чем-то похожи и, кажется, объединены общей мыслью, хоть они и на разные темы. Ну, и конечно, мой любимый (поправка: один из любимых) "Квинтет" нашёлся именно в "Урании", и я ничуть не удивлена. Сюда бы ещё подошёл "Натюрморт" - этакая своеобразная ода неодушевлённым предметам, потому как именно в "Урании" очень много стихов о времени, пространстве и вещах (замечаю, что эти моменты ключевые во многих стихотворениях автора), но самому Бродскому, конечно, виднее. Вообще, я просто согласна с первым маленьким, но ёмким по смыслу отзывом: Бродский - это навсегда. Своеобразное построение рифм, нестандартные (скажем так) сравнения, примеры и образы. Бродский буквально заставляет искать смысл (смысл есть, можете быть уверены, просто найти не всегда легко), по-иному смотреть на мир и на то, что каждый день тебя окружает. Бродский - это личное человеческое одиночество; это невозможность передать другим чувства от прочтения его стихотворений. Каждый чувствует что-то своё, личное...

«Невнятные причитанья за стеной (будто молятся) увеличивают тоску. Чудовищность творящегося в мозгу придает незнакомой комнате знакомые очертанья.»

Любовь в поэзии, пожалуй, еще больше, чем в других литературных жанрах, рождается на уровне химии чувств - или нравится, или нет. Или затронул поэт в тебе какие-то струнки, или стихотворение прошло мимо.

Бывает так, что нравится лишь одно стихотворение, но оно так точно отражает все твои чувства, что любишь все.

А бывает, что умом понимаешь - гений, а седрце спокойно. Так складыается пока у меня с Бродским. Я вижу рваный слог, неровный ритм, выбор слов, тем и рифм, понимаю - это интересно и уникально, но...

"Я ненавижу это! Существует множество прекрасных поэтов - Есенин, например, - которые пишут красиво о любви и природе. А здесь я ничего не понимаю!"

Когда я поделилась с матерью, наш диалог закончился этим вскриком.

Бродский пишет сложно. Многие его тексты приходится разбирать по строкам, кропотливо и внимательно. Этот человек - признанный гений. И я чувствую себя слишком маленькой для того, чтобы заявить: "Я всё поняла с первого раза".

Позволю наглость дать трактовку "Элегии" из сборника и попытаться перевести его на современный простой язык моего поколения.

Для начала прошу ознакомиться с самим стихотворением.

До сих пор, вспоминая твой голос, я прихожу в возбужденье. Что, впрочем, естественно. Ибо связки не чета голой мышце, волосу, багажу под холодными буркалами, и не бздюме утряски вещи с возрастом. Взятый вне мяса, звук не изнашивается в результате тренья о разряженный воздух, но, близорук, из двух зол выбирает бо‌льшее: повторенье некогда сказанного. Трезвая голова сильно с этого кружится по вечерам подолгу, точно пластинка, стачивая слова, и пальцы мешают друг другу извлечь иголку из заросшей извилины — как отдавая честь наважденью в форме нехватки текста при избытке мелодии. Знаешь, на свете есть вещи, предметы, между собой столь тесно связанные, что, норовя прослыть подлинно матерью и т. д. и т. п., природа могла бы сделать еще один шаг и слить их воедино: тум-тум фокстрота с крепдешиновой юбкой; муху и сахар; нас в крайнем случае. То есть повысить в ранге достиженья Мичурина. У щуки уже сейчас чешуя цвета консервной банки, цвета вилки в руке. Но природа, увы, скорей разделяет, чем смешивает. И уменьшает чаще, чем увеличивает; вспомни размер зверей в плейстоценовой чаще. Мы — только части крупного целого, из коего вьется нить к нам, как шнур телефона, от динозавра оставляя простой позвоночник. Но позвонить по нему больше некуда, кроме как в послезавтра, где откликнется лишь инвалид — зане потерявший конечность, подругу, душу есть продукт эволюции. И набрать этот номер мне как выползти из воды на сушу.

Смысл и красота этого произведения намного глубже. Я пользуюсь возможностью показать свои ощущения и сделать акцент на том, что даже "верхний слой" уже способен сплести тугой узел чувств внутри.

До сих пор, вспоминая твой голос, я прихожу в возбуждение. И это естественно.

Ведь связки, из которых он рождается, не сравнить с другими частями тела: мышцей, обеспечивающей функциональность, когда связки стабилизируют; волосом - любой иной несвязанной частью; багажу под холодным взглядом осматривающего; и чувству неловкости за то, что твоя вещь уже поношена со временем.

Звук, вне тела, не изнашивается, как вещь, от трения о воздух. Но он близорук: услышать могут только те, кто рядом. Из двух зол выбирает большее: повторения уже сказанного, нежели молчание.

Трезвая голова сильно с этого кружится по вечерам, подолгу, я сравниваю ее с крутящейся пластинкой патефона: слова стираются от постоянного повторения, но мелодия остаётся. Мои пальцы мешают друг другу извлечь иголку патефона из своего мозга, как отдавая честь этому непонятному явлению: текста уже не хватает, а мелодия все еще в изобилии.

Знаешь, на свете есть вещи, предметы, между собой столь тесно связанные, что кажется: природа, стремясь получить призвание "истинная мать", могла бы сделать ещё один шаг и соединить их уже вместе: тум-тум фокстрота с юбкой для этого танца, муху сидящую на сахаре и сам сахар, нас в крайнем случае, потому что мы с тобой также близки.

Природа могла бы сделать то же, что сделал Мичурин (Российский биолог и селекционер) - вывести новый уровень.

У щуки, которою специально разводят, чешуя уже сейчас цвета консервы, в которую ее кладут, и цвета вилки в моей руке, которой я буду ее есть

Но природа, к сожалению, чаще разделяет, чем смешивает. И чаще уменьшает, чем увеличивает.

Вспомни размер зверей в геологический период плейстоцен - они были огромны. Мы - только части большого целого. Из прошлого к нам тянется нить, словно телефонный шнур. От огромного динозавра остался только позвоночник. А позвонить по этому шнуру больше некуда (не в прошлое) - кроме как в послезавтра (будущее), но там ответит лишь инвалид (потому что это все, что осталось), потерявший конечность, подругу и душу, которая является продуктом эволюции.

И набрать этот номер в будущее мне очень сложно, я сравниваю этот труд с выходом позвоночных из воды на сушу.

Я не могу сделать полноценный анализ. Я испытываю слишком много чувств, но не могу описать обычными словами.

Наверное, это единственный найденный способ передать Это.

Смотря на картину, разные люди видят разное.

Вот так увидела её я.

Простую мысль, увы, пугает вид извилин.

Бродский прекраснее всего в дождливую серую погоду глубокой осенью при свете настольной лампы. Кажется, что с ним можно пережить любые невзгоды и печали. Его тексты наполнены глубочайшим смыслом. Даже когда он пишет стихотворение о стуле, его жизнеописание кажется богаче, чем обычного смертного. Увы, муза астрономии его подвела. В этот раз его тексты печальнее, в них меньше надежды на светлое будущее и больше метафор (хотя, куда уж больше?). Этот сборник не вытаскивает тебя из депрессии, а затягивает на самое дно.