Приваловские миллионы

- Я ничего не требую от тебя... Понимаешь - ничего! - говорила она Привалову. - Любишь - хорошо, разлюбишь - не буду плакать... Впрочем, часто у меня является желание задушить тебя, чтобы ты не доставался другой женщине. Иногда мне хочется, чтобы ты обманывал меня, даже бил... Мне мало твоих ласк и поцелуев, понимаешь? Ведь русскую бабу нужно бить, чтобы она была вполне счастлива!..

Наживать для того, чтобы ещё наживать,- сделалось той скорлупой, которая с каждым годом все толще и толще нарастала на нем и медленно хоронила под своей оболочкой живого человека.

Известно, что провинциальная жизнь всецело зиждется на визитах. Это своего рода гамма, из которой составляют всевозможные музыкальные комбинации.

***

Как тертый калач могу вам дать один золотой совет: никогда не обращайте внимания на то, что говорят здесь про людей за спиной. Это язва провинции...

Хоть и в лесу живем,а когда в городе двора рубят - и к нам щепки летят.

Пустяки в нашей жизни играют слишком большую роль,и против них иногда мы решительно бессильны.Они опутывают нас по рукам и по ногам,приносят массу самых тяжелых огорчений и служат неиссякаемым источником других пустяков и мелочей.Вы сравните:самый сирашный враг-тот,который подавляет нас не единой силой,а количеством.В тайге охотник бьет медведей десятками,-и часто делается жертвой комаров.

А если к этому мы прибавим, что ты и сама еще будешь счастлива, – проиграют от этого те люди, для которых ты желаешь жить? Ну, отвечай по совести… Конечно, нет, а неизмеримо выиграют. Даже свахи говорят, что две головешки горят вместе светлее… Мертвых мы с тобой никогда не воротим, а о живых следует подумать. Заметь, что от твоего личного счастья родится счастье, может быть, сотен и тысяч других людей… Об этом следует подумать. Это наш первый христианский долг.

Он очертил всех действующих лиц этой сложной истории, свою домашнюю обстановку и своё постепенное падение, быстрое по внешности, но вполне последовательное по внутреннему содержанию. Проследить такое падение в самом себе крайне трудно, то есть отдельные его ступени, как трудно определить высоту горы при спуске с неё. Недостаёт глазомера, той перспективы, которая давала бы возможность сравнения. Мысль болтается в пустом пространстве, где ей не за что ухватиться.

Было бы болото, а черти найдутся

-Эта Хиония Алексеевна ни больше, ни меньше, как трехэтажный паразит, - говорил частный поверенный Nicolas Веревкин. - Это, видите ли, вот какая штука: есть такой водяной жук! - черт его знает, как он называется по-латыни, позабыл!.. В этом жуке живет паразит-червяк, а в паразите какая-то глиста...Понимаете? Червяк жрет жука, а глиста жрет червяка...Так и наша Хиония Алексеевна жрет нас, а мы жрем всякого, кто попадет под руку!

Когда дверь затворилась за Приваловым и Nicolas, в гостиной Агриппины Филипьевны несколько секунд стояло гробовое молчание. Все думали об одном и том же – о приваловских миллионах, которые сейчас вот были здесь, сидели вот на этом самом кресле, пили кофе из этого стакана, и теперь ничего не осталось… Дядюшка, вытянув шею, внимательно осмотрел кресло, на котором сидел Привалов, и даже пощупал сиденье, точно на нем могли остаться следы приваловских миллионов.

Человек поступает так, а не иначе потому, что так нужно.

Провинция нуждается в людях, особенно в людях с серьезным образованием.

...всякое полузнание хуже всякого незнания.

- А знаешь, что загубило всех этих Приваловых? Бесхарактерность. Все они - или насквозь добрейшая душа, или насквозь зверь; ни в чём середины не знали.

Бывают такие положения, когда третий человек так же необходим для различных выкладок, как то неизвестное X, при помощи которого решаются задачи в математике.

Принять странника или раскольничью начетчицу, утешить плачущего ребенка, помочь больному, поговорить со стариками и старухами – все это умела сделать Верочка, как никто другой. У нее для всех обиженных судьбой и людьми всегда было в запасе ласковое, теплое слово, она умела и утешить, и погоревать вместе, а при случае и поплакать; но Верочка умела и не любить, – ее трудно было вывести из себя, но раз это произошло, она не забывала обиды и не умела прощать.

Марья Степановна была в том неопределенном возрасте, когда женщину нельзя еще назвать старухой. Для своих пятидесяти пяти лет она сохранилась поразительно, и, глядя на ее румяное свежее лицо с большими живыми темными глазами, никто бы не дал ей этих лет.