Sacré Bleu

— А вы разве не художник? — спросил Мане, заметив краску на манжетах Ренуара.
— Вообще-то да, но с самого начала в этом лучше не признаваться — вдруг придется занимать деньги.

… мне следует пересмотреть все мои взгляды. Наука и разум — надувательство, Век Просвещения — коварная уловка, всю дорогу нас водили за нос лишь магия и ритуалы. Если все это правда, можно ли вообще доверять Декарту? Откуда нам знать, существуем ли мы сами, живы ли мы вообще?

Если кто-то подумает, что он пишет стога или собор, Моне сочтет его вполне тупоумным. "Я пишу мгновения. Неповторимые, уникальные мгновения света", - скажет он.

Откуда вам знать, когда вы думаете синий - когда говорите синий, - что говорите вы про тот же синий, что и все прочие?

— Если придет, будьте добры — сообщите, что я заходил, — попросил Люсьен. И понадеялся, что про откусывание жопы сатане мадам упоминать не станет — Анри это лишь вдохновит, но отнюдь не на живопись.

Над всем этим высилась Бютт-Монмартр, Гора Мучеников, на которой римляне в 251 году обезглавили первого епископа Парижского, святого Дени, а он свершил свое последнее каноническое чудо — взял свою отрубленную голову под мышку и донес ее до того места, где сейчас и стоял Люсьен. Оглядев свой город в последний раз, святой подумал: «А знаете, что бы вон там смотрелось хорошо? Огромная железная башня, на скелет похожая. Но, похоже, я совсем голову потерял. Тьфу ты».

Художник сжал тюбик — и выдавил остаток ультрамарина себе на палец.
—Винсент… — Тео попытался взять брата за руку, но тот размазал синюю краску по белым бинтам у себя на груди и снова упал на спину. Из горла его вырвался долгий хриплый вздох.
— Вот так я и хочу уйти, — шепотом произнес он. И после этого умер.

— У вас кровь течет, — сказала мадам Гаше.
Винсент посмотрел на красное у себя на руках. Вообще-то это кармазин. Не красный. С чуточкой коричневого и фиолетового. Краскам не хватает слов. Цвету нужна свобода от слов.
— Кармазин, мне кажется, — ответил Винсент. — Это я сам. Это мое.

— ... Я некролингвист-любитель…
— Это значит, он любит облизывать покойников, — объяснил Анри.
— Это значит, что он изучает мертвые языки, — поправил его Люсьен.
— Ты уверен?
— Да, — ответил Профессёр.
— Говно у меня, а не образование, — вздохнул Анри. — Попы все врут.

Любите их всех, — произнес он. — Вот в чем секрет, молодой человек. Любите их всех. — Художник разжал хватку и повел плечами. — И тогда, если даже картины ваши окажутся говном, вы же их все равно любили.

Дверь распахнулась, и Люсьен, отскочив к перилам, чуть не рухнул в салон этажом ниже.
— Bonjour! — произнес граф Анри Мари Раймон де Тулуз-Лотрек-Монфа, совершенно голый.
— Ты и трахаешься в pince-nez? — осведомился Люсьен. Оптический прибор действительно сидел у Анри на носу, приходившемуся Люсьену на уровень грудины.
— Я — художник, месье. Неужто вы хотите, чтобы я упустил миг вдохновенья из-за собственного скверного зрения?

Иногда очень трудно примирить таланты человека с особенностями его личности.

... Я — ничто без материалов, мастерства, воображения, чувств. Все это вкладываешь ты — и вкладывала Кармен. Ты добываешь красоту. А я… я всего лишь дух. Я без художника — ничто.

Вот истинный demimonde, Люсьен, и секрет его в том, что он не обязательно темен и безнадежен. Иногда он просто ничто. Его не отягощают ни возможности, ни сожаления. Быть ничем — еще не худшее, друг мой.

Видите, Дега, не были б мудаком — получили бы роль со словами.

Художник не может позволять безумию мешать ему творить искусство, ему просто нужно научиться направлять безумие в нужное русло. Мне казалось, это я и делаю.

— Как вам, должно быть, известно, среди прочих моих увлечений есть одно особенное. Я некролингвист-любитель…
— Это значит, он любит облизывать покойников, — объяснил Анри.
— Это значит, что он изучает мертвые языки, — поправил его Люсьен.

— Гоген, — сказал Анри. — Только бы нас не увидел. А то начнет затаскивать в какое-нибудь свое движение.