Неотвратимая пунктуальность случайности
Имя американского писателя Уильяма Гэддиса мало что говорит российскому читателю. Он написал 5 романов из которых на русский переведён пока только один «Плотницкая готика» (1985). И этому есть причина невероятная сложность текста. Переводчики решили просто пропустить первые два романа которые и прославили имя Гэддиса (The Recognitions и JR). Начали сразу с третьего он в несколько раз меньше.
Итак знакомьтесь. Уильям Гэддис собственной персоной. Это его автопортрет в строгом костюме с галстуком но без головы зато с неизменным хайболом виски в руке. Возможно вы видели его сегодня вечером в баре. Или кого-то вроде него. Если конечно достаточно выпили. Родился будущий писатель в 1922 году а спустя 33 года решил представить читателю некие «Распознавания» в количестве без малого 1000 страниц. Говорят наборщик в середине своих трудов просто отказался продолжать работу над текстом и обратился за советом к своему духовнику который подтвердил его право бросить это занятие. Рецензенты назвали роман нечитабельным мучительно извилистым утомительным и запутанным. В чем же было дело. А дело было в том что Гэддис с самого начала нашёл свой стиль непрерывный диалог в котором почти полностью отсутствуют описания и авторские отступления. В результате читателю приходится самому разбираться кто что говорит. И этот диалог не только наполнен многочисленными отсылками и цитатами но и мастерски копирует особенности живой беседы повторения бубнеж «невнимание» к знакам препинания. В результате ты спотыкаешься на тексте и это делается автором специально ибо он не хочет читателя развлекать.
Теперь давайте обратимся к тому ради чего всё и затевалось. 269 страниц интриги. Незадолго перед этим я имел удовольствие прочитать «Плюс» Джозефа Макэлроя это те же 269 страниц только посвященные беспрерывному размышлению сознания в космосе. И знаете по сравнению с «Плюсом» роман Гэддиса словно очертания знакомой с детства пятиэтажки после творений Антонио Гауди. Как же я искал этот «Плюс» кто бы знал. И вот он в интернете начинаю. Мне интересно было бы пообщаться с каким-нибудь биофизиком который помог бы мне разобраться вот с этим:
Яркость загибалась и возвращалась. Но что это за птицы вокруг в тенях? Яркость могла двигаться. Она всегда была здесь. Сейчас она новая. Он знал, что прав. Она возникла из темноты, которая новой не была. Имп Плюс не желал слов для яркости, и сейчас нужные Имп Плюсу слова — не пульсы сообщений, что поступают на частоте с Земли, запрашивая показания глюкозы. Но яркость не была лишь яркостью. Она превратилась во что-то еще, достигающее Имп Плюса. Зеленое не чтобы есть. Имп Плюс знал есть. Имп Плюс взял подъем. Зеленое не чтобы есть. У него глаза, и они едят.
Я плакал и продирался через эти 269 страниц абсолютно бессобытийной последовательности слов. Затем немного отдышавшись прочитав «Бэтмана Аполло» Пелевина и «Любовника» Маргерит Дюрас как перебивку я взялся за «Плотницкую готику» потому что как утверждает Дракула у Пелевина цитируя Будду (не спрашивайте) «любое движение ума является страданием или становится его причиной». Мы страдаем в любом случае так почему бы не за книгой.
И… я получил огромное удовольствие. Я закончил читать и взялся за этот текст снова. Давайте немного сюжета а потом я перечислю почему «Плотницкая готика» достойна вашего внимания.
Главные герои семейная пара Лиз и Пол снимают старый дом стиля той самой плотницкой готики. Это архитектурный стиль распространенный на Юге Америки деревянная «подделка» викторианских каменных особняков. Я сразу представляю себе знаменитую картину Гранта Вуда «Американская готика»:
Он построен чтобы на него смотрели снаружи…у деревенских архитекторов и плотников здесь всё вторичное да, эти грандиозные викторианские особняки со множеством комнат и огромной высотой и куполами и чудесным замысловатым литьём. Вдохновлялись средневековой готикой но у бедных работяг ничего не было, ни камней ни кованого железа. Только старые простые надёжные материалы, древесина да молотки да пилы да собственная неуклюжая изобретательность свели все оставшиеся от мастеров грандиозные фантазии до человеческого масштаба собственными придумками… лоскутное одеяло задумок, заимствований, обманов, внутри мешанина из благих намерений будто последняя нелепая попытка сделать то что стоит делать пусть даже в таких мелких масштабах, потому что он же выстоял, верно, дурацкие придумки и всё такое выстоял девяносто лет.
Вот такой дом и всё действие будет происходить в нем. Как бывают герметичные детективы так «Плотницкая готика» герметичный семейный роман. Но при этом в нем есть элементы политического триллера и антивоенного манифеста (Пол ветеран войны во Вьетнаме). И это не говоря о мощном наступлении на религию с научной точки зрения. Но прежде всего это семейная история история разлада между супругами.
Основных героев четверо.
Лиз Бут дочь богача который недавно умер а все его деньги и имущество оказались в трасте чьи попечители предпочитают держать наследников впроголодь.
Пол ее гиперактивный супруг с вьетнамским синдромом который пытается отвоевать у попечителей хоть что-то попутно ввязываясь в самые разные финансовые аферы. Худшей из них становится идея раскрутить некоего преподобного Уде до лидера мнений христиан-афроамериканцев чтобы потом торговать его влиянием на выборах.
Маккэндлесс пожилой геолог владелец дома который неожиданно появляется на пороге и вторгается в жизнь Бутов. Фамилия (McCandless если убрать Мс а это сейчас практически неизбежно то получится «без свечи» «без света») как бы намекает что он не так прост ему есть что скрывать.
Билли брат Лиз неприкаянный и вечно одалживающийся у нее.
Почему это захватывает?
Есть крепкий сюжет с которым Гэддис умело работает. Автор явно любит пьесы и Древнюю Грецию (отсылки в тексте к диалогам Платона; фамилия уборщицы Сократ мадам Сократ с ней общаются по-французски это забавно). Я первый раз сталкиваюсь с тем что основополагающие события произведения (соблазнение героини смерть героя) происходят где-то за кадром. В древнегреческом театре было принято что убийство происходит не на сцене. И у Гэддиса ты должен догадываться что вообще произошло из телефонных разговоров или прочитанных другими персонажами заголовков газет. Кстати о юморе. Он своеобразный в моём вкусе.
— Я скажу тебе одно, люди не думают. Ты там ковыряешься в моих книгах может заодно поищешь… — Не надо, нет не заводи опять, поищи вторую книгу «Государства» бери с собой и почитай, добрая и весёлая мы это уже проходили, не надо… — Нет-нет-нет, нет это «Критон». Где неважно что думает большинство поскольку они не могут сделать человека ни разумным ни неразумным, ты ищешь «Критон», вон там сразу рядом с энциклопе…
Удовольствие от работы с текстом настоящим «лоскутным одеялом» фрагменты истории раскиданы по страницам и нужно кропотливо собирать этот паззл. Пунктуация делает из романа настоящий «потоп сознания». Но такой стиль позволяет выделить очень чёткую мысль сейчас мало кто умеет слушать. Герои-эгоисты (кроме пожалуй Лиз) замкнуты в своем мирке ничего больше их не интересует Пол заставляет Лиз участвовать в своих аферах и не даёт ей рта раскрыть по другому поводу Маккэндлесс рассказывает про войны в Африке и религиозное невежество так что его не остановить. Дополнительная сложность чтения в том что речь героя может например чередоваться с цитатами из фильма «Джен Эйр» который идёт по включенному ТВ.
Литературные отсылки. Помимо Платона и Бронте это Библия Шекспир а также стихотворения малоизвестных авторов в том числе Робинсона Джефферса про мудрецов и кузнечиков которое я приведу целиком где-то в конце. Изначально автор планировал дать роману название «То время года» по началу 73 сонета Шекспира об угасании любви. А на обложке планировалась репродукция картины техасского художника Чарльза Андерсона «Вознесение» зарисовка пришествия Спасителя над автомагистралью Далласа.
Гэддиса привлекает антагонизм конфликт который необходим чтобы двигать действие в пьесах наука-религия ложь-правда молодость-старость мужское-женское мировосприятие.
Очень тонкая линия между правдой и тем что происходит на самом деле.
Знание и правда не особенно-то нужны в мире где царит глупость. Пол прямо говорит Будешь широко мыслить мозги растекутся
Гэддис циник и реалист неприспособленной к жизни «голубке» вроде Лиз придётся несладко. Но она и не пытается улететь из дома который не стал для нее настоящим а ведь муж ее бьет («стокгольмский синдром» разве что). Да еще про судьбу Лиз спойлер из следующего романа кому интересно
Глупость есть намеренная культивация невежества.
Проблема в том что с невежеством (Рио в Аргентине «Сердце тьмы» написал Фолкнер) можно справиться а с глупостью нет (глупость это привычка от которой чертовски трудно отучиться) будь то религиозные фанатики идущие в крестовые походы запрещающие аборты или уверовавшие в истину различных ТВ-пропагандистов обыватели. В мире куда больше глупости чем злого умысла но от этого не легче.
Думаешь молодых надо учить возмущаться?.. Новое поколение винит прошлое за унаследованный бардак и всех гребёт одной гребёнкой потому что видят только то чем мы стали, лежат в засаде стоит оступиться и они нападают, схватись за одну соломинку целесообразности и они уже упрекают за то что предал себя, предал их, за то что продался как те кто пишет плохие книги и плохое всё те кто старается изо всех сил... Первую половину проклятой жизни ты усложняешь мир в желании перепробовать и исправить всё а вторую половину прибираешь бардак который наделал в первой, вот чего они не понимают. Наконец осознаёшь что не можешь оставить мир лучше чем его принял а можешь только постараться не оставить хуже но они тебя не простят, собираются гурьбой в конце дня как на закат в Ки-Уэсте... Все туда съезжаются... смотрят как солнце падает словно ведро с кровью и хлопают-ликуют как только оно пропадает, тебя спроваживают с проклятым ликованием и только и рады что больше не увидят
Я не читал нигде такого настоящего описания близости.
Она зарылась лицом в подушку, обе руки в кулаках — нет! его дыханию на её плече, на бликах испарины в каплях на белизне шеи лучше «шеи», и его рука спустилась по её спине расширить разлом, его вес навалился, когда так внезапно она развернулась схватить его руками и ввести, голова закинута и полный изгиб горла поднимался в полой арке подбородка, стремящейся ему навстречу задушенным плачем вместо звука до самого конца, пока он сам не упал отчаянно ловить воздух неподвижно рядом с ней, когда поймал и когда, через пару минут, соскользнул с края кровати собрать штаны, носки, после одетой рубашки остановился посмотреть на неё сверху вниз. Голова на правом плече, глаза закрыты и рот нараспашку, выдавая жизнь не более чем неровным дрожанием нижней губы, втягивающейся с каждой попыткой вдохнуть и затем отпадающей проронить застывший кончик языка, смотрел на неё сверху вниз так, словно никогда в жизни не видел, словно годы и самая её личность бежали от неё, забрав с собой весь разум или надежду на разум и уж точно всякую красоту, или претензию на неё, ноги широко раскинуты и руки безвольно рядом с телом, большие пальцы ещё вмяты в ладони, и, когда он наклонился накинуть на неё простыню, пока та опадала между грудями и между снова поднявшихся на цыпочках коленями, разом её грудь быстро заходила, язык появился начисто слизнуть испарину с верхней губы и дыхание в горле стало громче, и затем с шумным вздохом она перевернулась на бок и застыла, и он нагнулся поднять ботинки и поторопился из комнаты.
Прости Маргерит но твои (внесенные между прочим в «1001 книгу которую надо прочитать») неуклюжие попытки в «Любовнике» в сравнении выглядят как нелепая поделка неловко читать:
Восхитительно нежная кожа. Его тело. Худое, слабое, лишенное мускулов, словно тело больного или выздоравливающего, безволосое, в нем нет ничего мужского, кроме полового признака, такое хрупкое, незащищенное, страдающее. Она не видит его лица. Не смотрит на него. Только гладит…ласкает золотистую кожу, отдается новому, незнакомому ощущению. Он стонет, всхлипывает. Захлебывается своей невыносимой любовью. И, не переставая плакать, делает это. Сначала ей больно. Но потом боль исчезает, уступает место чему-то другому, медленно покидает ее, тонет в волне наслаждения. Наслаждение окутывает ее. Словно безбрежное, ни с чем не сравнимое море.
В часы тяжёлые завидовали мудрецы Маленьким людям, веселящимся беззаботно, словно кузнечики В лучах солнца, едва ли думая о прошлом и никогда о будущем. И если вдруг они когда-то посмотрят вперёд, То сделают это в полусне, с ухваткой поколения, Что снова и снова делает глупости каждые тридцать лет; они едят и смеются, Стонут в трудах, разлуках и войнах, Танцуют, болтают, одеваются-раздеваются; а мудрецы в это время делают вид, Будто завидуют летним букашкам; Нужно отдать должное умению мудрецов насмехаться. Будущим владеют сила и страсть, Верещит семейство кузнечиков: "Что нам до будущего, Если всё равно мы умрём?" Ах, кузнечики, Смерть - это жестокий жаворонок: Но умереть, создав нечто более достойное столетий, Чем кости и плоть, - значит отбросить слабость свою. Горы - лишь мёртвые камни, люди Восхищаются ими или же их ненавидят за высоту и молчание дерзкое, Но хладнокровье подобное встретишь Далеко не у каждого из мертвецов.
22 понравилось
