Второй среди равных
Нам завжди у битвах за долю народу Був другом і братом російський народ, I Ленін осяяв нам путь на свободу, I Сталін веде нас до світлих висот.
П. Тычина, Гимн УССР, 1949
После прочтения книги Екельчика о Киеве в последние военные и послевоенные годы захотелось перечитать его же книгу о культурной политике в этот же период в УССР в целом. Если верить самому себе, то прочитал я ее в 2012. Память утверждает, что как минимум начал я ее во время очередного отпуска на Украине, сразу после покупки в киевском книжном магазине. Кажется, это было во время общего послеобеденного отдыха на даче в Боярке, все как в шаблоне – косые солнечные лучи через небольшое окошко, старый диван. С тех самых пор мы там и не были.
Кроме сопутствующих воспоминаний осталось ощущение дельной книги, хотя тогда она была довольно одинокой в моем читательском списке о сталинских временах. Это теперь я вижу почти на каждой странице знакомые имена и ссылки на прочитанные книги (стоит вспомнить как минимум Терри Мартина ), а тогда это все было в новинку. Что ж, повезло с книгой для начала.
По тексту видно, что автор был моложе. Книга написана как-то более задорно, чем издание про Киев. В «Империи памяти» Екельчик позволяет себе теоретические пассажи и легкие заносы (легенькие такие) по поводу национальной гордости. Не знаю, возраст ли смягчил его, но в книге про Киев ничего этого нет, автор себя явно намеренно ограничил оценкой материала (хотя и это уже порой сильно расходится с господствующим дискурсом).
«Империя памяти» о том, что не было никакого единого монолитного заговора, никакого всеобъемлющего диктата из Москвы, историческую память для УССР создавали в УССР, хотя порой могло и прилететь за то, за что хвалили вчера. Борьба шла на два фронта – внутри, против других концепций украинского прошлого (в первую очередь – против националистической картины мира), и снаружи – против, а точнее во изменение установок главного идеолога СССР И.В. Сталина. Процесс не был бы таким интересным (для стороннего наблюдателя), если бы и само понимание внутри республики, и концепции московского руководства не менялись бы с такой частотой, что делало производство культурных ценностей минным полем – то, что было верным отражением вчера, сегодня было националистическим уклоном.
Автор прослеживает развитие исторического дискурса с конца 20-х, когда во главу угла ставили классовый подход и клеймили колониальные практики Российской империи, к первой трансформации середины-конца 30-х, когда вовсю стали использовать концепцию «меньшего зла», в рамках которой присоединение к царской России было для украинских земель меньшим злом, чем продолжение жизни в рамках Речи Посполитой, через военное вознесение украинского патриотического дискурса, украинских военных героев (вплоть до введения ордена Богдана Хмельницкого) до послевоенной переоценки военного дискурса как временного, слишком националистического. Затем последовали две волны шатаний, то осуждения, то принятия со стороны Москвы возвеличивания козацкого прошлого, если при этом подчеркивалось прогрессивное значение воссоединения (теперь это уже не было меньшее зло, теперь это вообще было добро), а после смерти Сталина все ехало уже по накатанной.
Но интереснее бюрократических боданий, кампаний по осуждению, публичной самокритики творцов было то, что все это время что-то создавали. Рядились не из-за оценки самого прошлого, а именно новых вещей – книг (некоторые захотелось и почитать, и Панча, и Кочергу, и Рыбака), опер, монографий, картин, кинокартин. В конце сороковых каждый вопрос стал так политически остр, что все вовлеченные стороны занялись волокитой, бесконечно редактируя все, затягивая выход, так как последствия неверной трактовки были хуже срыва плана по выпуску.
Но что-то все же доходило до потребителя. В конце прошлого года я болел ангиной и воспользовался этой паузой в трудовой деятельности, чтобы посмотреть пачку старых фильмов. Были среди них и довоенный «Богдан Хмельницкий», и послевоенный «Тарас Шевченко». Первый довольно быстро политически устарел, так как был лишен финальных аккордов о благотворной связи с Россией. УССР истратила весь бюджет и силы на постановку «Тараса…», так что к юбилею воссоединения с Россией новый вариант «Хмельницкого» не вышел (он увидел свет только в 1956, надо его тоже посмотреть), хотя был даже план доснять новые эпизоды с донскими казаками, московскими послами и прочими, а также колоризовать.
Но вот «Тарас Шевченко» удался. Любопытно, что режиссер не вынес придирок и умер в процессе съемок, финальные идеологические правки вносили его ученики. И да, именно эти части фильма больше всего меня впечатлили, все же цензурой занимались в то время умные и талантливые люди (хотя бы по модулю). И да, это было сознательное мифотворчество, когда добавлялись эпизоды, которые подкрепляли дискурс великой дружбы, хоть их и не было, или происходили они не так. Трудно сказать, что в нашу эпоху кинематограф этого лишен, тогда хоть цель была более-менее благородная.
Как уже говорилось, давление на творцов было как сверху, из Москвы, так и снизу, со стороны граждан УССР. Давление снизу было как конструктивным, в рамках советских практик, так и националистическим – многие получали анонимные письма о том, что они издеваются над великим прошлым, продались Москве и тому подобное. Самое грустное, что в них, если верить Екельчику, уже попадались все те исторические мифы (только с другим знаком), что потом всплывут в перестройку, сотрут с земли УССР, а потом разорвут и Украину. Было даже хрестоматийное уже заблуждение про то, что независимая Украина станет экономической державой круче Германии и Франции, такие письма львовские студенты писали авторам уже в 50-е.
Любопытно и то, как тогда (и опять же, в перестройку) носились с давними козацкими лидерами. Тонкости оценки, можно ли включить того или иного в пантеон, как соотносятся Богун, Хмельницкий и Сагайдачный? И как быстро это ушло, когда стало ясно, что все это имело смысл только как пикирование с Москвой, без внимания Москвы козаки быстро оказались заменены в пантеоне куда более мрачными персонажами из времен Второй мировой.
Пусть я немного перегну палку, но вот что я подумал. Можно интерпретировать все эти усилия по правильному отражению истории и постоянно меняющуюся генеральную линию как давление и перегибы на местах. Но каждый раз, когда я открываю книгу западного исследователя, он пишет о том, что менял свою оценку на те или иные события, обкатывая свои концепции в обсуждениях на конференциях с коллегами. По крайней мере после войны советское руководство пыталось влиять на оценки событий в книгах ровно таким же способом, через конференции. И тут мы какие-то неуникальные.
P.S. Крайне порадовал эпизод, когда в Москве и Киеве шли разные редакции оперы "Запорожец за Дунаем", в московском варианте добавили царского посла, в украинском не было столь прямого участия старшего брата. Создали даже комиссию для унификации, которая более-менее с задачей справилась.
P.P.S. И история с романом "Петербургская осень" о Шевченко (под влиянием которой и снят фильм) хороша, автор сначала опубликовал русский перевод, дождался положительной оценки в центре, а потом, имея козырь в рукаве, нажал на местных с просьбой выдать-таки "оригинал".
40 понравилось
