Цитаты из книги Piter

Свобода – это не выбор между калашом и винтовкой. Свобода – это не выбор между тем, взять автомат левой рукой или правой… Это все ерунда, мелочи, не стоящие внимания. Настоящая свобода – это когда ты держишь на прицеле человека и решаешь, жить ему или умереть. <...> Иногда свобода – это право выстрелить себе в висок.

Только ты успеешь решить, что ты и есть вершина пищевой цепочки, как появляются желающие это оспорить

Что ты делаешь, когда теряешь всё? Идёшь и топишься? Слабые так и делают. Сильные так и делают. А такие, как ты — ни то ни сё, середнячки, начинают пить.

— Ты сволочь, генерал, — сказал Иван. Губы пересохли. — Даже хуже. Ты — политик.

Почему мы должны сражаться и умирать за чьи-то там идеалы?

Солоха высокий, слегка нескладный, с копной вьющихся русых волос. Он каждую свободную минуту проводил с книжкой, но предпочитал почему-то все книги с неудововаримыми названиями, вроде «Учение дона Хуана: путь знания индейцев яки». Сам бы Иван такое сроду читать не стал. Точнее, однажды он попробовал, но осилил всего пару страниц. Хотя и не сказать, чтобы совсем не любил чтение. Просто… Слегка офигел от смысла жизни, выглядывающего со страниц и самоустранился.

Самое время поговорить о судьбах человечества – когда патронов совсем не осталось

Даже в противогазе он умудрялся выглядеть арийцем.

Разверни свою жизнь, как конверт с пометкой срочно. Конфиденциально. Лично в руки. После прочтения сжечь.

Не бывает немотивированных решений. Бывают скрытые желания, которые наконец себя проявили.

История — это неприятности, которые случились с кем-то другим.

Не бывает немотивированных решений. Бывает скрытые желания, которые наконец себя проявили.

Шакилов оглядел Ивана с ног до головы, крякнул. Брови у него застыли где-то на отметке «очень удивлён».

- Только представь - грибница, - говорил дядя Евпат. - Это же готовый коллективный разум. Она может на много сотен метров простираться, эта грибница, связывать тысячи и тысячи грибов в единое целое. И знаешь, что самое жуткое?

• Что?
• Мы ни хрена не знаем, о чем они думают.

Иван резко выдохнул через нос. Приступ ярости не отпускал. Ладонью размял лицо — оно по ощущениям напоминало противогазную маску. Жёсткое, резиновое, бесчувственное. Ничего, сказал себе Иван. Ни-че-го. Это нормально. Хоть разорвись для них, а всё равно будешь пришлым. Навсегда.

Сожаление – самое страшное наказание.

Я помню, какой ты был, Иван, когда я пришел в команду. Ты был не как все. Ты смотрел на меня и был серьёзен. Не издевался. Не презирал, как неумеху — а я был неумеха, криворукий, чего уж скрывать…

Ты смотрел на меня как на человека.

Возможно, за это я тебя и ненавижу.

Мы ненавидим не тех, кто выше нас и презирает, а тех, кто выше нас — но относится к нам, как к равным. Такова уж человеческая природа.

— …Это нельзя так оставлять, а то совсем оборзеют, сволочи. Они там и так огнемётами людей жгли, я слышал. Это уж совсем ни в какие гермоворота…