Ностальгия

Я решила – приготовлю вам дахи маччи.
При упоминании о еде я ощущаю голод. Будто и не ужинал сегодня с Гусом.
– Это верно. Жуем все, что шевелится. А это, что вы назвали, оно летает или ползает? – осторожно интересуюсь я.
О'Хара хитро смотрит на меня. Испытывает мое терпение, явно наслаждается моим любопытством.
– Это плавает, – наконец отвечает она. – Я с Кришнагири Упаван, с индийской планеты, не забыли? Вы путаете индийскую кухню с китайской. Дахи маччи – блюдо из рыбы.
– Сырой?
– Ивен, я похожа на японку? Это не японская и даже не корейская кухня. Это – индийская. Мы не едим рыбу сырой.
– Вы и на индианку непохожи, Шар, – честно признаюсь я. – А из ваших рук я съем даже сырого ежа.
– Смелое утверждение, – щурится она. – Надо подумать…
– Рыба вполне подойдет, не утруждайтесь, Шармила, – быстро добавляю я.
– Ну-ну. А на закуску, – она продолжает возбуждать мои звериные инстинкты, – я приготовлю пакоры с таматар чатни.
– Не ожидал от вас, Шармила, – скорбно говорю я.
– Жаренные в тесте овощи с чем-то вроде томатного соуса, только в сто раз вкуснее, – с улыбкой переводит она

И все-таки я продолжаю чувствовать себя неуверенно. Как-то подозрительно хорошо все идет. Весь мой скудный опыт гласит: если сейчас тебе спокойно – жди беды. Жизнь солдата – сплошные качели. Если не наступил на мину в патруле, не торопись радоваться – завтра снайпер прострелит тебе ногу. Если нарвался на засаду, не падай духом – завтра подвезут свежий сухпай и даже пиво. Убили товарища у тебя на глазах – ну что ж, тем больше шансов за то, что пиво окажется холодным. Я привык быть суеверным. На войне суеверие не самый большой недостаток. Если тебя пнули – не беда, радуйся, что не сломали ногу, если же пинка удалось избежать, смотри под ноги – гдето тут должна быть свежая куча. Может быть, я потому и жив до сих пор. Дурные предчувствия копятся внутри меня в холодный ком.

Возникает заминка, в процессе которой стороны, отдавившие друг другу ноги, вспоминают странные случаи множественных межвидовых сексуальных связей родственников оппонента и его самого с различными представителями животного мира. От слов стороны переходят к делу, и вот уже я забыт, меня подталкивают подальше от катаклизма, а позади уже кипит, расширяясь, настоящая уличная драка, в которой соседствуют и шпана, и почтенные отцы семейств, и революционные полицейские, которые как были, так и остались обычными копами, продолжающими служить в надежде на возвращение старых добрых времен, по привычке проталкиваются к дерущимся со всех сторон, где извиняясь, а где прикладывая непонятливых шоковой дубинкой.

Понимаете, все эти корпорации, колониальная аренда, частная полиция, все так перемешано. Люди трех сортов. Имперские граждане, граждане колонии и топ-структуры “Дюпона”. Странное правосудие. Когда изучала устройство Империи, поражалась, насколько равновесная система выстроена, устойчивая. Но за счет чего? За счет корпораций. И кто мы? Мы, родившиеся на территории корпорации, мы ее ресурс. Такой же, как руда, как нефть или лес. Иногда я себя собственностью “Дюпон” ощущала. И все тут от этого пляшет. Все продается, товары, люди, законы. Нельзя? Заплати, станет можно. Можешь заплатить? Значит, ты свободен. Можешь больше? Ну вот ты уже и независим. И наша бездуховность, прагматизм во всем — шахты эти, рудники на каторжном труде, преступников мало, чуть что — формальный суд и рудники, рабсила всегда в дефиците, это все из-за такого странного мироустройства.