Уже написан Вертер

В.Катаев- всем известный автор прекрасных книг для детей,чудесный рассказчик. И вдруг - " Вертер"... Книга, не похожая на остальные произведения автора, очень важная в его творчестве. Первые годы после Революции,Одесса. Бравурная музыка,пестрые плакаты, торжество Советской власти. И- расцвет ленинского террора: доносы,расстрелы без разбора, без суда и следствия,поскольку это не суд, то, что там происходит. Как легко погибнуть! Расстреливают всех- жертв доносов и самих доносчиков, сменившиеся назавтра власти расстреливают тех,кто выносил приговоры сегодня... Человек- песчинка в данных обстоятельствах,что может спасти хрупкую человеческую жизнь? Только неимоверная удача и безумная материнская любовь, сметающая все на своем пути. Чем все это может кончиться для героя повести? Только трагедией. Краткое, но очень емкое произведение, потрясающее до глубины души. Местами перекликается с рассказом Катаева "Отец", который вообще без слез читать невозможно. Повесть автобиографична во многом; Катаев удачно скрывал всю жизнь свое юнкерское прошлое, считалось, что он воевал на стороне красных. Высказаться он смог лишь в старости, уже на заре 80-х, да и то превратил всю историю в сон, хотя кого это обманет? Вот оно, время, "когда и воздух пахнет смертью", как живое, стоит перед глазами. Страшно! Но это было. Книга, обязательная к прочтению, на мой взгляд.

Атмосферное произведение, в котором сплелись прогулки по Москве, Италии, Франции — по творческой памяти, в которой рассуждения как про вечность в разных ипостасях, так и про родное и бытовое для писателя. Трогательно с прозвищами: есть объяснение, что это забота о читателе, а может также лишний раз показывает, как можно видеть иначе знаменитых поэтов, какой конкретно образ возникает в голове автора.

Интересно и трагично о прототипе Остапа Бендера, и вообще любопытна была сюжетная линия с произведением "12 стульев", об утраченной любви Ю. К. Олеши, о чтении С. А. Есениным "Чёрного человека"

Слёзы текли по щекам королевича, когда он произносил слово «чёрный» не через «ё», а через «о» — чорный, чорный, чорный, хотя это «о» было как бы разбавлено мучительно тягучим «ё».

Чорный, чорный, чорный.

Что делало это слово еще более ужасным. Это был какой-то страшный, адский вариант пушкинского.
"...воспоминания безмолвно предо мной свой длинный развивают свиток; и с отвращением читая жизнь мою, я трепещу и проклинаю и горько жалуюсь и горько слезы лью, но строк печальных не смываю"

о сближении с М. А. Булгаковым благодаря Н. В. Гоголю и Э. Гофману.

Любопытны были примечания о писательской практике того времени:

Перечитываю написанное. Мало у меня глаголов. Вот в чем беда. Существительное — это изображение. Глагол — действие. По соотношению количества существительных с количеством глаголов можно судить о качестве прозы. В хорошей прозе изобразительное и повествовательное уравновешено. Боюсь, что я злоупотребляю существительными и прилагательными.

Существительное, впрочем, включает в себя часто и эпитет. К слову «бриллиант», например, не надо придавать слово «сверкающий». Оно уже заключено в самом существительном.

Излишества изображений — болезнь века, мовизм. Почти всегда в хорошей современной прозе изобразительное превышает повествовательное. Нас окружает больше предметов, чем это необходимо для существования.

Писатели восемнадцатого века — да и семнадцатого — были в основном повествователи. Девятнадцатый век украсил голые ветки повествования цветными изображениями.

Наш век — победа изображения над повествованием. Изображение присвоили себе таланты и гении, оставив повествование остальным.

Метафора стала богом, которому мы поклоняемся. В этом есть что-то языческое. Мы стали язычниками. Наш бог — материя... Вещество...

Но не пора ли вернуться к повествованию, сделав его носителем великих идей? Несколько раз я пытался это сделать. Увы! Я слишком заражен прекрасным недугом мною же выдуманного мовизма.

Ведь даже Библия сплошь повествовательна. Она ничего не изображает. Библейские изображения появляются в воображении читателя из голых ветвей повествования. Повествование каким-то необъяснимым образом вызывает картину, портрет. В Библии
не описана внешность Каина. Но я его вижу как живого.

Единственно, что меня утешает — это Гомер, который был великим изобразителем, изображение у него несет службу повествования. Он даже эмпиричен, как и подобает подлинному мовисту: что увидел, то и нарисовал, но стараясь вылизать свою картину.

и что такое флоберизм

Понравилась выписка, в которой упомянуты И. П. Павлов и З. Фрейд

Красив финал, хоть немного и страшен)

Валентин Катаев «Алмазный мой венец»

Тут самое главное – определиться с жанром. То есть четко понимать, что ты читаешь. В зависимости от этого кардинально меняется восприятие. Если ты считаешь, что это мемуары, то идеально подойдет милейшая цитата Довлатова

«Пережив знаменитых сверстников, Боголюбов автоматически возвысился. Около четырехсот некрологов было подписано его фамилией. Он стал чуть ли не единственным живым бытописателем довоенной эпохи. В его мемуарах снисходительно упоминались - Набоков. Бунин, Рахманинов, Шагал. Они представали заурядными, симпатичными, чуточку назойливыми людьми.

Например, Боголюбов писал;

"... Глубокой ночью мне позвонил Иван Бунин..."

Или:

"... На перроне меня остановил изрядно запыхавшийся Шагал..."

Или:

"... В эту бильярдную меня затащил Набоков..."

Или:

"... Боясь обидеть Рахманинова, я все-таки зашел на его концерт... "

Выходило, что знаменитости настойчиво преследовали Боголюбова. Хотя почему-то в своих мемуарах его не упомянули». Тут есть, конечно, натяжки, Катаева часто упоминается в различных мемуарах того времени, однако суть понятна.

Однако это не мемуары. Возможно, воспоминания? Для меня разница между мемуарами и воспоминаниями в точности изложения, мемуарист не имеет права на ошибки, воспоминателю они простительны. Однако и это не совсем верно. Проблема в том, что многие эпизоды из романа (давайте я все-таки буду называть «Алмазный мой венец» романом) не подтверждены иными людьми кроме Катаева, а многие эпизоды происходили, но иначе, а то и вообще с другими людьми.

Возможно, это художественная проза? Сам Катаев настаивает на этом, однако это все-таки игра конечно. В том числе и для того, чтобы откинуть претензии здравствующих участников событий (их мало, но они есть, один из них обещал даже набить Катаеву морду).

Я бы сказал, что это воспоминания по мотивам. Помните фильм «Лето»? Чудесное кино про Майка и Цоя. Гребенщиков сказал, что это дрянь и фуфло. Да и другие живые свидетели той эпохи были крайне недовольны фривольной интерпретацией фактуры. Однако. Фильм получился. Я объясню как смогу. Цой и Майк – это не просто люди. Это некая часть мировой культуры, которая живет в наших душах. На эти частички наших душ нет ни у кого монополии. Это наш внутренний Цой и Майк, которых любим мы. Кирилл Серебренников снял фильм о своем Майке и Цое. Это что-то типа «по мотивам моего восприятия».

С этой книгой ровно такая история. Это роман о восприятии и осмыслении Катаевым таких грандиозных личностей как Есенин, Маяковский, Бабель, Зощенко, Булгаков, Олеша, Пастернак и прочие. Это его личные гении, гении, живущие в его душе и рвущиеся наружу. Это роман по мотивам их жизни вокруг Катаева (люди вообще эгоцентричны), роман не о том, как было, а роман о том, как могло бы быть. Или как Катаев хотел бы чтобы было. Только так это надо воспринимать. Тогда большинство претензий исчезнет сами собой.

Отставим пока в сторону мемуарную часть. Поговорим о пейзажах. В этом романе они также важны. Тут есть Париж, Рим, Сицилия, Одесса, немного Питера. И, конечно, Москва. Все что там о старой Москве заинтересовало меня неимоверно. Это уже не Москва Гиляровского, но еще и не «Дети Арбата» (тоже, кстати, хочу перечитать). Катаев очень бережно водит нас по той, старой Москве. И очень переживает о том, как от нее мало осталось, как время и государство стирает ту самую память. Как Москву обезглавливают. Как ее делают «городом для жизни». Это очень созвучно тому, что происходит прямо сейчас. Меня прям проняло.

Сам Катаев – человек очень непростой. Надо сказать, что в мемуарах различных людей он предстает довольно несимпатичной фигурой. Циником, приспособленцем, каким-то периодически прям негодяем. Не будем судить его. Время сложное. И поступки, оставшиеся в истории, тоже были разные. И в конце жизни, когда он стал уже советским классиком, неприкосновенным, он смог написать несколько неподконтрольных взору цензора вещей, включая эту книгу.

Безусловно, Валентин Петрович рисуется. Эта книга не о других, это книга о нем самом и тех самых других, которые вращаются вокруг него. Поэтому она такая получилась, очень эгоцентричная. Я не думаю, что это так уж плохо, это роман, тут автор важнее своих героев. Поэтому надо четко понимать, что мы узнаем не то, каким в быту был Олеша и как напивался и бузил Есенин, а о том, как автор вписывался в быт Олеши и как он успокаивал пьяного Есенина.

Любопытны приемы, которыми пользуется Катаев для достижения немемуарности. Во-первых, его герои не носят имен, только клички, которые он им придумал. Ключик Олеша, мулат Пастернак, королевич Есенин и так далее. Знаете, это очень мило получилось. Мне эта идея очень понравилась, когда я запомнил кто Командор, а кто колченогий, я иначе их уже не воспринимал, будто это не прошедшая эпоха, а какая-то альтернативная вселенная. Во-вторых, он цитирует стихи по памяти. Там вообще много стихов. Многие цитаты точны, а многие достаточно приблизительные, да еще и с пропусками. Это тоже добавляет стиля, безусловно.

Написано все очень живо, хорошим русским языком, метафорично. Ту вообще вопросов нет, перед нами большой мастер. Композиция романа чудесная, переплетение его путешествий в 70-х и воспоминаний из 20-х крайне удачны и придуманы явно не для удлинения текста. Все это отлично работает на главную цель – сделать роман-ощущение.

Ну и отдельно отмечу огромный труд составителей комментариев. С романом этим получается так – чтобы почитать художественную прозу – читай 220 страниц романа. Чтобы окунуться в реальность эпохи – читай 600 страниц комментариев. Авторы перепроверили за Валентином Петровичем почти все, опровергли или подвергли сомнению почти все высказывания Катаева. Надо сказать ,что это было отдельно захватывающе. Хотя на мой взгляд, иногда чрезмерно дотошно. Похоже на моего сына, которому что ни скажи все в гугл проверять лезет (иногда так и хочется дать по шее).

И в конце еще раз о главном. У меня создалось такое впечатление, что многие истории из этой книги придуманы, а многие просто вычитаны из других мемуаров и переделаны под себя. Поэтому не воспринимайте эту книгу как мемуары! В общем, это главная проблема, главный спор о подобной литературе. Большинство людей воспринимают такие книги как исторические факты. Вот цитата из Википедии, например: «Катаев дружил с Есениным. «Однажды они подрались, в драке Катаев победил», — с юмором напоминает Захар Прилепин». На самом деле единственный источник информации о том, что с Есениным дрался именно Катаев – эта книга. А книга эта – роман. И это главная беда – мифотворчество. Не уподобляйтесь.

В общем. Я настоятельно рекомендую. Хотите разлечься – почитайте эту книгу. А хотите еще и обогатиться фактурой об эпохе – обязательно с комментариями. PS Пока читал этот роман и комментарии к нему, очень заинтересовала еще одна катаевская книга, из последних. «Уже написан Вертер». К ней я, пожалуй, и приступлю.

Жанр: лирико-филосовская мемуарная повесть.

Юнкер Дима чудом спасается от расстрела во времена кровавого террора. Но что дальше?

Явь становится похожа для него на жуткий сон: расстрелы в гаражах, кровь, любовь со вкусом предательства...
.
.
В очередной раз убеждаюсь, что военная тематика — это не для меня.

С Валентином Катаевым ранее знакома не была, как и со многими советскими писателями. Но вот его произведение «Уже написан Вертер» выпало мне в #новогоднийфлешмоб2022 на #livelib , в котором в этом году решила принять участие, поэтому засела за чтение.

В свое время эта его «антисоветская» повесть вызвала большой скандал, ведь в ней он уже будучи в возрасте 83 лет открыл тайну о своем участии в контрреволюции и аресте. И да, это было откровенно, провокационно, но...

... все же меня такая литература не цепляет.

Однако было интересно расширить свои литературные горизонты, тем более повесть маленькая и много времени на ее прочтение не ушло.

Преобладающее настроение: серьёзное, строгое (без юмора), мрачное, глубокомысленное.
Форма: повесть можно отнести к литературе «потока сознания». "Сон наяву, сон странный и временами непостижимый, где одно видение, не успев обрисоваться, уже рождало другое, более сумбурное, и, сплетаясь с третьим, десятым, сотым, чертило огромный круг, куда таинственная - кем предназначенная? - судьба бросала всё новые и новые звенья." (цитата из повести в повести, по-моему, хорошо характеризует и само произведение). Всего лишь вторая вещь в моём личном, крайне ограниченном опыте знакомства с этим направлением. Многим схожа, но многим и отличается от первой – The Sound and the Fury/ Уильям Фолкнер - Шум и ярость (читал в оригинале).
О чём? История страданий художника, его матери и жены на агрессивном фоне шаткой, неустойчивой власти большевиков в Одессе (или в другом черноморском порту) во время Гражданской войны.
Финал: непредсказуемый, впечатляющий, исполненный пароксизмом неподдельной боли и тревоги.
Сцены насилия и секса: присутствуют не больше и не меньше, чем тени или угрозы, или газетные сообщения.
Затрудняюсь сказать что-либо определённое о соотношении возвышенного и отвратительного в повести. Столь же нелегко было бы, если бы я попытался уяснить такое же соотношение, скажем, в Джонатан Свифт - Приключения Лемюэля Гулливера
Противопоказания: не подходит для тех, кто (а) никогда не интересовался ни отечественной историей, ни тематикой «Музея истории ГУЛАГа»; (б) склонен воспринимать чтение исключительно как развлечение и средство ухода от реальности (а Гражданскую войну – исключительно в духе «Неуловимых мстителей»); (в) переживает в настоящее время личный духовный кризис; (г) приучен выбирать между альтернативами, навязываемым ей или ему извне.
Почему только «четвёрка»? Короткая (50+ стр) повесть маститого автора далась мне с пребольшим трудом. «Поток сознания» по определению создаёт известные трудности для читателя. Для меня они усугублялись очевидными просчётами в писательской технике, пережившими, быть может, слишком благожелательную редактуру.
Я существенно расширил подборку цитат (все они безупречны в плане стилистики и других критериев). Они обнажают нерв произведения и поэтому, на мой взгляд, заслуживают вашего внимания.

Валентин Петрович Катаев написал 10 томов произведений. Так сложилось, что "Святой колодец", написанный в 60-х годах прошлого 20 века, прочитала только сейчас. Умели писать классики, удовольствие получила огромное. Настоящее художество о том, что было и есть на момент написания, о чем думается и что представляется.
Героев, как бы нет, но постоянно чувствуется присутствие жены автора и детей (сына и дочери, которых автор шутливо называет Шакал и Гиена). Есть у Катаева такое, давать прозвища близким и знакомым.
Какие же бывают различные воспоминания: одни вызывают неприятие ( недавно прочитанная "Легендарная Ордынка" Михаила Ардова) и другие (катаевские), которые вызывают приятные чувства, самые разные.
В книге есть и юмор ( о Мандельштаме и его жене Надежде) и стихи поэта: "Кахетинское густое Хорошо в подвале пить,- Там в прохладе, там в покое пейте двое, одному не надо пить!" "Мне Тифлис горбатый снится" - так называется это стихотворение.
Вкрапленные в текст стихи украшают его: "В воскресенье вербное Завтра встану первая Для святого дня" (Блок). Попадались и незнакомые строки, но красивые.
Выдуманный говорящий кот и старик-фантом - фантазии тоже хороши. Это не современное фэнтези, которое предпочитают многие современные читатели, погружаясь в эти волшебные ( а иногда страшные) миры.
Это книга обо всем: об Америке ( какой ее увидел автор), о мовизме и импрессионизме, о первой любви. Обо всем понемногу. Мысли автора текут хаотично, повествование перескакивает с одной темы на другую, но это совсем не раздражает. Происходит это из-за талантливого языка изложения. Захотелось еще почитать написанное Катаевым Валентином Петровичем, который прожил долгую жизнь (1897-1986 годы), а еще он много написал для детей. "Сын полка", "Белеет парус одинокий" и другие - помните?
А почему "Святой колодец"? Это небольшой родник около станции Переделкино, где автор обдумывал эту книгу и размышлял о жизни. Интересно, сохранился ли этот родничок....

"Моруа утверждает, что нельзя жить сразу в двух мирах – действительном и воображаемом. Кто хочет и того и другого – терпит фиаско. Я уверен, что Моруа ошибается: фиаско терпит тот, кто живет в каком-нибудь одном из этих двух миров; он себя обкрадывает, так как лишается ровно половины красоты и мудрости жизни.
Я всегда прежде жил в двух измерениях. Одно без другого было для меня немыслимо. Их разделение сразу превратило бы искусство либо в абстракцию, либо в плоский протокол. Только слияние этих двух стихий может создать искусство поистине прекрасное. В этом, может быть, и заключается сущность мовизма".
Повесть - одна из первых работ позднего Катаева, и "слияние двух стихий" здесь раскрывается в полной, обостренной, мне кажется, форме. Вся повесть - это своеобразный поток видений лирического героя, увиденного им во время проведения операции. Основных линий две - взгляд на Америку и первая любимая женщина, которые ближе к финалу сливаются воедино. По манере письма повесть Катаева ничем не уступает современным "авангардным" вещам, а чем-то даже превосходит их (вкусом и чувством языка, например). В подцензурной советской литературе было всякое, даже в чём-то радикальное письмо.

Валентин Катаев «Уже написан Вертер»

Вокруг этой повести и внутри ее интересно вообще все. Но есть проблема – она мне не понравилась.

Самое антисоветское произведение Валентина Петровича опубликовано в 1980 году в «Новом мире». Сам товарищ Андропов оценил повесть как политически вредную и извращающую роль ВЧК в борьбе за нашу и вашу свободу. И это, несмотря на то, что Катаев пытается перевести стрелки, мол, это все троцкисты, не партия большевиков. Не помогло. В результате повесть запретили упоминать. С другой стороны, Катаева обвинили в антисемитизме, что тоже не добавляло повести очков.

Я согласен с тем, что повесть антисоветская. Однако, если с товарищем Андроповым согласиться частично можно, роль ВЧК и вправду не самая радужная, то следов антисемитизма я, хоть убей, не обнаружил. Другое дело, что главный антисоветский акцент, на мой взгляд, вовсе не в роли ВЧК, а в том, что автор на одну чашу весов ставит идеалы революции, а на другую любовь. И у Катаева любовь важнее. Вот где главная антисоветчина.

У всех героев книги есть реальные прототипы, и у сотрудников ЧК в том числе. Мало того, частично главный герой списан с самого Катаева, тот тоже какое-то время в тюрьме сидел. Сейчас это уже факт открытый, однако в семидесятые говорить о том, что ты был участником белого движения, хоть потом и перековавшимся, было не очень. А уж лет за сорок до этого ....

У повести довольно сложная композиция. Все эта написано в виде одного большого сна, причем, судя по всему, сна не одного человека. Структура абсолютно нелинейна, густо перемешано время, мы скачем вперед и назад по временной шкале постоянно, чуть ли не внутри одного абзаца. Скажу так, как литературная игра «а вот как я еще могу» это прям круто, чистой воды импрессионизм – мазки, туман, серо-черные краски (когда читаешь кажется, что все время ночь). Однако ...

На мой взгляд, Катаев сильно перемудрил. Он хотел написать несоветсткую повесть в несоветском стиле. Ему это удалось. Только за потоком метафор и во временных скачках стала пропадать цельность, уходить смысл. Временами импрессионизм превращается в абстракцию. Может это и неплохо, но мне не зашло.

Стоит ли читать? Если бы сейчас на дворе был 80 год, то ради такой повести можно было бы душу продать. Но времена изменились. По мне так в этом чтении большого смыла нет. Но это лишь мое мнение, тут тот случай, когда я не уверен в себе, и, возможно, эта повесть понравится.