Милые кости

Дуновение и легкость, дуновение и легкость, безмолвное единство: маленький сын, скорбящий отец.

Участь живых неразрывно смыкалась с участью убитых.

В отдалении беспрерывно бились молнии, гром рокотал все сильнее. Линдси, в отличие от меня, всегда боялась грозы: дрожала, не находила себе места. Ей казалось, что во всей округе деревья раскалываются пополам, дома вспыхивают от удара молнии, а собаки забиваются в подвалы.

Кружение вокруг да около, скучный танец в одиночку.

Две девчонки, не такие, как все, нашли друг друга в самых невероятных обстоятельствах — когда я пролетала мимо, а ее бросило в дрожь.

У меня не укладывалось в голове, что внешность можно взять у одной страны, говор — у другой, а потом переселиться в третью.

Я увидела, как Линдси потянулась Сэмюелу Хеклеру. И поцеловала его. Это было ни с чем не сравнимо. Я почти ожила.

Я была призраком на игровой доске.

Меня окружало море ярких лепестков. А на Земле опускалась завеса из мягких, девственно-чистых снежинок.

Я только и могла давать советы, но на Земле никто меня не слышал.

Если верить Фрэнни, перед смертью почти все твердят «умоляю».

Его любовь к ней питали не застывшие картины прошлого. Эту любовь питало все - ее сломленный дух, ее бегство, ее возвращение, ее близость к нему в этой больничной палате, до восхода солнца, до прихода врачей. Он любил ее за то, что мог осторожно гладить ее волосы и безрассудно бросаться в глаза-океаны.

Неужели ты думаешь, если закрыть эту тему, боль уйдет?

Если обзывать ее овцой-тоже подвиг, то это без меня.

— Как снежинки, — говорила Фрэнни. — Двух одинаковых не бывает, а отсюда кажется: что одна — что другая.

«Как доплыть до ее острова, как до нее дотянуться… Разрыв только увеличивался: вся ее сущность восставала против домашнего уклада, а его сущность стремилась в дом»

«Мы с ним видели, как она содрогнулась. Как у нее упало сердце. Но она так здорово научилась владеть собой, что надломы и трещины тут же стали почти неразличимыми»

«Какая-то мерзость стала распирать меня изнутри. Я вмиг превратилась в зловонное море, куда он влез, чтобы нагадить. Самые дальние уголки моего тела проваливались внутрь и тут же выворачивались наизнанку, как веревочная «колыбель для кошки», которую обожала Линдси. А он толчками пригвождал меня к земле.»