Цитаты из книги Мы

боги стали, как мы: эрго – мы стали, как боги.

Сталь – ржавеет; древний Бог – создал древнего, т. е. способного ошибаться человека – и, следовательно, сам ошибся.

Завтра придет ко мне милая О, все будет просто, правильно и ограничено, как круг.

" - Плохо ваше дело! По-видимому, у вас образовалась душа.".. " - В чем дело? Как: душа? Душа вы говорите? Чёрт знает что! Этак мы скоро и до холеры дойдем. Я вам говорил: надо у всех фантазию... Экстирпировать. Тут только хирургия, только одна хирургия.."

"Нож – самое прочное, самое бессмертное, самое гениальное из всего, созданного человеком. Нож – был гильотиной, нож универсальный способ разрешить все узлы, и по острию ножа идет путь парадоксов – единственно достойный бесстрашного ума путь…"

"Во мне теперь очень тихо и пусто – как в доме, когда все ушли и лежишь один, больной, и так ясно слышишь отчетливое металлическое постукивание мыслей."

Ее колени сквозь платье - медленный, нежный, тёплый, обволакивающий все яд...

- Я бы так хотела сегодня прийти к вам, опустить шторы. Именно сегодня, сейчас...

Я боюсь, что у русской литературы одно только будущее: её прошлое

Евгений Замятин

Блаженство и зависть - это числитель и знаменатель дроби, именуемой счастьем. <...> Естественно, что, подчинив себе Голод (алгебраический =сумме внешних благ), Единое Государство повело наступление против другого владыки мира - против Любви. <...> Ясно: поводов для зависти нет уже никаких, знаменатель дроби счастья приведён к нулю - дробь превращается а великолепную бесконечность.

Государство (гуманность) запрещало убить насмерть одного и не запрещало убивать миллионы наполовину. Убить одного, то есть уменьшить сумму человеческих жизней на 50 лет, - это преступно, а уменьшить сумму человеческих жизней на 50 миллионов лет - это не преступно. Ну, разве не смешно?

Да, эпилепсия - душевная болезнь - боль... Медленная, сладкая боль - укус - и чтобы еще глубже, ещё больнее. И вот, медленно - солнце. Не наше, не это голубовато-хрустальное и равномерное сквозь стеклянные кирпичи - нет: дикое, несущеееся, попаляющее солнце - долой все с себя - все в мелкие клочья.

После того, как у человека отвалился хвост, он, вероятно, тоже не сразу научился сгонять мух без помощи хвоста. Он первое время, несомненно, тосковал без хвоста. Но теперь - можете вы себе вообразить, что у вас - хвост? Или: можете вы себя вообразить на улице - голым, без "пиджака".

Всё это было как последняя крупинка соли, брошенная в насыщенный раствор: быстро, колючась иглами, поползли кристаллы, отвердели, застыли. И мне было ясно: всё решено - и завтра утром я сделаю это. Было это то же самое, что убить себя, - но, может быть, только тогда я воскресну. Потому что ведь только убитое и может воскреснуть.

И я вижу: пульсирует и переливается что-то в стеклянных соках "Интеграла" ; я вижу, "Интеграл" мыслит о великом и страшном своём будущем, о тяжком грузе неизбежного счастья, которое он понесёт туда вверх, вам, неведомым, вам, вечно ищущим и никогда не находящим. Вы найдёте, вы будете счастливы - вы обязаны быть счастливыми, и уже недолго вам ждать.

Я верю - вы поймёте, что мне так трудно писать, как никогда ни одному автору на протяжении всей человеческой истории: одни писали для современников, другие - для потомков, но никто никогда не писал для предков или существ, подобных их диким, отдаленным предкам...

все это только смешно, как древний анекдот об Аврааме и Исааке. Авраам – весь в холодном поту – уже замахнулся ножом над своим сыном – над собою – вдруг сверху голос: «Не стоит! Я пошутил…»

– Вам сколько лет?
– Тридцать два.
– А вы ровно вдвое – шестнадцатилетне наивны!

вскочил:
– Это немыслимо! Это нелепо! Неужели тебе не ясно: то, что вы затеваете, – это революция?
– Да, революция! Почему же это нелепо?
– Нелепо – потому что революции не может быть.

Но все-таки почему же вдруг душа? Не было, не было – и вдруг… Почему ни у кого нет, а у меня…