Цитаты из книги Мы

Какой абсурд: он - счастливее нас! Может быть, счастливее меня - да; но ведь я - только исключение, я болен.

Все это, не умирая, не исчезая,  - только прикрыто дневным светом

И будто комната у меня — не четырехугольная, а круглая, и без конца — кругом, кругом, и всё одно и то же, и нигде никаких дверей.

А там, за стеною, буря, там - тучи всё чугуннее: пусть! В голове - тесро, буйные - через край - слова, и я вслух вместе с солнцем лечу куда-то... нет, теперь мы уже знаем куда - я за мною плантеы - планеты, брызжущие пламенем и населённые огненными, поющими цветами, - и планеты немые, синие, где разумные кмни объединены в организованные общества, - планеты, достигшие, как наша земля, вершины абсолютно, стопроцентного счастья...

Это противоестественно: мыслящему - зрячему существу жить среди незакономерностей, неизвестных, иксов.

Тишина. Падают сверху, с ужасающей быстротой растут на глазах - куски синих башен и стен, но им ещё часы - может быть, дни - лететь сквозь бесконечность; медленно плывуи невидимые нити, оседают на лицо - и никак их не стряхнуть, никак не отделаться от них.

Там, наверху, над головами, над всеми - я увидел её. Солнце прямо в глаза, по ту сторону, и от этого вся она - на синем полотне неба - резкая, угольно-чёрная, угольный силуэт на синем. Чуть выше летят облака, и так, будто не облака, а камень, и она сама на камне, и за неб толпа, и поляна - неслышно скользят, как корабль, и лёгкая - уплывает земля под ногами...

Я один в бесконечных коридорах - тех саиых. Немое бетонное небо. Где-то капает о камень вода. Знакомая, тяжёлая, непрозрачная дверь - и оттуда глухой гул.

Знакомо ли вам это странное состояние? Ночью вы проснулись, раскрыли глаза в черноту и вдруг чувствуете - заблудились, и скорее, скорее начинаете ощупывать кругом, искать что-нибудь знакомое и твёрдое - стену, лампочку, стул.

И вот, блаженно и пьяно, я иду по лестнице вниз, к дежурному, и быстро у меня на глазах, всюду кругом неслышно лопаются тысячелетние почки и расцветают кресла, башмаки, золотые бляхи, электрические лампочки, чьи-то тёмные лохматые глаза, граненые колонки перил, оброненный на ступенях платок, столик дежурного, над столико - нежно-коричневые, с крапинками, щеки Ю. Всё - необычайное, новое, нежное, розовое, влажное.

.. «Всё в человеческом обществе безгранично совершенствуется - и должно совершенствоваться
Каким безобразным орудием был древний кнут - и сколько красоты...»

Ночь. Зелёное, оранжевое, синее; красный королевский инструмент; желтое, как апельсин, платье. Потом - меднрый Будда; вдруг поднял медные веки - и полился сок: из Будды. И из жёлтого платья - сок, и по зеркалу капли сока, и сочится большая кровать, и детские кроватки, и сейчас я сам - и какой-то смертельно-сладкий ужас...

Но ведь чувствуют себя, осознают свою индивидуальность — только засоренный глаз, нарывающийся палец, больной зуб: здоровый глаз, палец, зуб — их будто и нет.

...и знаете: вот я сейчас шел по проспекту, и впереди меня человек, и от него – тень на мостовой. И понимаете: тень светится. И мне кажется – ну вот я уверен – завтра совсем не будет теней, ни от одного человека, ни от одной вещи, солнце – сквозь все…

Блаженно-синеп небо, крошечные детские солнца в каждой из блях, не омраченные безумием мыслей лица... Лучи – понимаете: все из какой-то единой, лучистой, улыбающейся маьери. А медные такты: «Тра-та-та-там. Тра-та-та-там», эти сверкающий на солнце медные ступени, и с каждой ступенью – вы поднимаетесь все выше, в головокружительную синеву...

Революционеры готовят неслыханный по дерзости план – захватить только что построенный «ИНТЕГРАЛ», на котором установлено мощное оружие, способное сокрушить Единое Государство.

Во мне был какой-то граммофон: он отвечал на все вопросы быстро и точно, а я, не переставая, – внутри, о своем.

сердце – не что иное, как идеальный насос; компрессия, сжатие – засасывание насосом жидкости – есть технический абсурд; отсюда ясно: насколько в сущности абсурдны, противоестественны, болезненны все «любви», «жалости» и все прочее, вызывающее такую компрессию

Руки, и чаши грудей, и все ее тело, такое мне знакомое, круглилось и натягивало юнифу: вот сейчас прорвет тонкую материю – и наружу, на солнце, на свет. Мне представляется: там, в зеленых дебрях, весною так же упрямо пробиваются сквозь землю ростки – чтобы скорее выбросить ветки, листья, скорее цвести.

Они обросли шерстью, но зато под шерстью сберегли горячую, красную кровь. С вами хуже: вы обросли цифрами, по вас цифры ползают, как вши. Надо с вас содрать все и выгнать голыми в леса. Пусть научатся дрожать от страха, от радости, от бешеного гнева, от холода, пусть молятся огню.