Удивительно, как близко можно подойти к человеку, если просто сидеть неподвижно.

у двух или трех дам был озадаченный вид, который придает лицам ботокс: вроде как чего-то чувствую, а что — не пойму. Одна перекачала губы до такой степени, что не могла толком пить из бокала.

я размышляла о том, что поцелуй — избыток, подарок природы. Как птичьи песни, сердечные, прекрасные и совершенно бесполезные

Настала пора сожалеть о каждом сказанном слове. Обо всем. Сожалеть о том, что человеку вообще дана речь.

Мы где-то между. Это — ворованное время. Мы влюблены.

время распустилось, как развязывается шнурок, а непорядка не замечаешь, пока случайно не глянешь под ноги.

Стянули на себя небо, закутались в голубую ткань.

Быть может, мы всегда бежали каждый по своим рельсам, веря-не-веря, и так бежать могли бы до конца жизни? Не знаю.

Отец был крупный, весьма телесный мужчина, любитель поприжать гостью, когда здоровается, а уж потискать невестку — естественное право человека его возраста. Жена то одергивала его, то выкрикивала: «Спасибо, Фрэнсис», и все хохотали — честное слово, хохотали — над моим смущением и над юморной похотливостью старикана.

Никогда раньше не изменяла. Понятия не имела, насколько сексуальна тайна. Секрет — в этом суть.

Через полгода я завела переговоры с банком о собственном бизнесе, банк медленно облизывал меня с ног до головы, и сейчас мне подумалось: в точности как Шон Валлели и Конор Шилз. Я не слишком-то особенная, но такой у меня выдался год, и, да, все было изумительно, все было безумно. Нервный срыв, только наоборот. Как это назвать?

нельзя закрывать глаза на то, что нам известно. Нужно отдавать себе отчет, почему мы поступаем так, а не иначе. А то будет сплошной хаос. Будем носиться кругами без толку.

сам факт его существования ударили меня в грудь взрывной волной от дальней катастрофы. Что-то хрустнуло, сломалось. И я пока не могла оценить ущерб.

Об Эйлин мы говорили. Еще как говорили. Мы все время говорили о его жене, потому что когда воруешь любовь, нужно знать, у кого ты ее воруешь.

— Хочешь купить дом? — спросила я.
— Хочу ли я купить дом?
Вот еще одна его скверная привычка — отфутболивать мне почти все, что я говорю. «Перехватывал мяч» — так это у него называлось.

Нет надежнее противоядия от любви, чем досада.

Если уж скорбь оплачивается, то — какого черта! — пусть хотя бы сумма будет побольше, авось поможет.