The Age of Wire and String

Со времен возникновения первого романа в античности авторы постоянно находятся в поиске подходящего языка и метафор для описания реальности. Как показал Мур в монографии «Роман: Альтернативная история», это обычное состояние литературы. Бен Маркус не исключение. И, если область языка у автора исследована, благо сам писатель дает богатую пищу для размышлений (в обширном послесловии Стаса Кина сделан акцент на языке), то наукоёмкая метафоричность и способ описания мира и взаимоотношений между персонажами встречается реже.

Другая часто упоминаемая черта прозы Маркуса — абсурдизм. Наиболее очевидно сравнение с «Космикомическими историями», где Кальвино точно также искал метафоры в мире науки, описывая свой инопланетный мир: астрономия, космология, физика. Маркус пошел по этому пути. Он нашел как связать физику электричества, аэродинамику, анатомию, растениеводство и серость будней жителя с фермы.

«Эпоха провода и струны» - квазиавтобиография самого автора. Маркус описывает детство, проведенное на ферме с родителями, братом Джейсоном и собакой. Мать — мягкая, покладистая, отец — жёсткий, мог приложить руку, дабы наказать непокорных.

МАТЬ — Самое мягкое место в доме. Пахнет изысканной и сладкой пищей. Часто передвигается по комнатам, воркуя имя особи. Устав, она садится, а участники соперничают за возможность побыть в её объятиях.

ЗАКОН ЧАСТНОГО ДОМА — Правило осанки обитателей, определяющее желаемое положение к отцу: Наклонись вперёд, подай еду, заточи карандаш. Никогда не стой сверху, не сбрасывай ротовую упряжь, не сжимай тунику слишком сильно в его присутствии. Его тряпки следует расчесывать пальцами, его речь записывать, команды выполнять, слюну — ни при каких обстоятельствах не вытирать с лица.

Несмотря на кажущуюся абсурдность, эти описания не так далеки от нашей реальности. У кого есть дети, тем более не увидит здесь ничего фантастического. Как мы помним, и Достоевский считал, что реальность фантастичнее вымысла.

Но самым неисследованным у Маркуса остается аспект взаимоотношений между персонажами. В 70-е Мишель Каллон и Бруно Латур разработали акторно-сетевую теорию, которая как нельзя лучше подходит для описания того, что происходит в "Эпохе провода и струны". Цель отказаться от традиционных отношений между субъектом и объектом и приравнять их, назвав акторами. А «сеть объединяет собой гетерогенные объекты, принадлежащие разным порядкам – человеческие и нечеловеческие, определяет структуру их взаимодействия. Центры перевода позволяют накапливать и мобилизовать информацию, тем самым обеспечивая сети подвижностью. Б. Латур обращал внимание, что «ANT – это теория о том, как дать возможность акторам выразить себя». Актор и сеть становятся неразделимы, принадлежат одной реальности, «отсюда и понятие акторской сети»» (А. С. Сивоконь). Актор у Маркуса любой субъект и объект, будь то спящий, пес, птица, погода, животное, растение, дождь, тряпье. Провода объединяют все элементы в единую сеть. Углубляя метафоричность, Маркус придает изоморфные свойства гетерогенным элементам сети: воздух - еда, ветер сдирает кожу с птиц, дождь — кинжалы, раздирающую плоть изнутри при набухании.

Делая акцент на языке и стирая грань между субъектом и объектом, Маркус дает возможность подняться над своей серой обыденностью и взглянуть на неё незашоренным нетривиальным взглядом, чего порой очень не хватает в жизни.

Нельзя просто взять и не прочитать Маркуса. Вернее его, так называемый роман-каталог "Эпоха провода и струны". И хотя издатель называет это произведение "своего рода инопланетный отчет о человеческой культуре", настоятельно хочу сделать сноску: с этим мнением, я не согласен. Это заведомо ставит читателя в неловкое положение, когда сам текст не поддается дешифровке, а автору, к тому же, требуется вынести вас за скобки каких-либо условностей.

Господин Маркус ломает любые фразы и слова, которые проплывают перед вдумчивым читателем. И самое интересное, как это воспринять. Представьте, что ваша задача не написать бессмысленный текст, но создать гармоничное произведение, лишенное смысла, потому что любые вводные данные о языке стерты. Итогом становится небольшое, но сложное повествование, где потеряться очень легко, а найти выход невозможно.

Как реагировать на то, что перед вами текст, где разрушена семантика языка? "В словах индивидуальности не больше, чем в людях". И каждый тут определяется сам. Кому-то это покажется забавной игрой. Кому-то станет невыразимо скучно. Кто-то захочет вникнуть в поэтику текста, а кто-то попытается расшифровать его.

Пожалуй, больше всего этот текст напоминает мне фроттаж или автоматическое письмо, которые часто практиковали в своем творчестве сюрреалисты. Правда, в отличие от последних, у Маркуса текст не лишен смысла, но лишь недоступен для своего наблюдателя/читателя.

"Эпоха провода и струны" точно найдет близкого себе любителя медитативного чтения. Для меня же верно другое, сочетание этого поистине странного текста с не менее напряженными иллюстрациями отозвались бесконечной болью и одиночеством. Сквозь смутные очертания проступают знакомые образы, которые впечатаны в текст, но держат тебя на расстоянии. Потому что у Маркуса не стоит задача пустить кого-то в свою личную боль и переживания, но выписать их поэтично самым надломленным языком. Кстати, обложка русскоязычного издания стала одной из таких маскирующих подсказок для романа.

Когда сдвиг по фазе оказывается сильнее прогнозируемого ранее на основе других экспериментальных текстов. Из последствий перегрев читателя и усиление его сомнений в собственных мощностях.

Я цеплялась за любой возникший образ, который хоть как-то близко подходил к тексту Бена Маркуса. К его терминам, к метафорам в рассказах, к иллюстрациям, сопровождающим текст. И почти каждый раз результат был неудачным.

Размышляя, что бы написать об «Эпохе провода и струны», я вдруг обнаружила одно сходство. С героем Эвана Дары, пытающемся идти во время постоянного землетрясения. Так ощущается чтение текстов Маркуса. Кажется, что ты нащупал какую-то опору, нашел возможный смысл написанного. Но нет. Тебя встряхнуло, тебе показалось, опоры не было. Или была, просто ты не успел ухватиться за нее. Тем не менее ты «встаешь» и продолжаешь читать дальше. Ибо по-другому в созданном Маркусом языковом пространстве  не выжить [разве что закрыть книгу и не влезать в эти дебри].

И я проецировала, подстраивала, хваталась. За то, что могла «разгадать». Большая часть текста была [и остается] для меня странной, но бросать мысли не возникало. В итоге что? Правильно, как всегда со мной происходит после чтения любого экспериментального текста, под конец я им восторгаюсь.

Что это вообще за текст?

«Эпоха провода и струны» состоит из начала или Аргумента и восьми разделов: Сон, Бог, Еда, Дом, Животное, Погода, Персоны, Общество; в каждом по 5-6 небольших рассказов и блок с Терминами. Составляющие нашей жизни в привычных и непривычных словах, в сочетании живого и неживого, связей и явлений, в уловимом и нет. Порой в них встречаются автобиографические элементы: имена автора, его родителей и брата. Что за люди в тексте мы не знаем, где и когда они находятся тоже, а что происходит — лучше не спрашивать.

Названия разделов побуждают цепляться за все, что связано с этими понятиями. Только Маркус своим языком рвет все шаблоны в голове. Рассказы написаны так, что не будут складываться в картинку, как к этому привык читатель. Не будет образа в голове, лишь смутное ощущение чего-то. Термины не помогут, ибо они сами иногда ничего не объясняют, иногда запутывают еще больше, иногда все же щадят тебя и объясняют.

Что ж, привычный образ материнской фигуры, написанный метафорично и красиво. Ну а то, что до этого были коробка разбухания, утро тюремной тряпки и земляной шарф, разгадать которые та еще задача, это ничего страшного. Подумаешь, поорала от безысходности.

Смерть воды
Пес, режим теплообмена при лае
Если Х > огня

Рассказы, в которых я просто не могла зацепиться, не понимала [не понимаю] что, зачем, о чем. Ощущала себя беспомощным котенком с подписью «боже поможи». Не помог. Ну, ничего-ничего, я обязательно вернусь к ним.

Круг Уиллиса
Золотая Моника
Убийца погоды

Рассказы, где что-то срабатывает. Смутное узнавание, ассоциации, перенос на знакомые образы. Неуловимое эмоциональное ощущение и любимая мрачность. Я бы объяснила подробнее, если бы могла.

Потом читаю рассказ Животный супруг и все. Меня уже не волнуют читаемость текста, неясность смыслов и отстранение от привычного, хочется понять, как? Как намеренно ломая язык и всю семантику, Маркус рассказывает о травме потери, смерти и жизни? И как читатель адаптируется к этому пространству (не)нового языка и абсолютно отбитого дискурса?

Первая ассоциация сразу про мысли. Восемнадцать страниц странного, но пробирающего текста, история деда, отца и сына, повторяющиеся образы птицы, белого воздуха, черного воздуха и постоянные попытки зацепиться за ассоциации: день и ночь, жизнь и смерть, время и бог, а если все не так? А давящее чувство в груди откуда? Текст затягивает своим безумием.

«Эпоха провода и струны» отпугнет. Не «может отпугнуть», а реально отпугнет от себя. Сломает в первом разделе весьма абсурдным и чернушным рассказом. И все же ради интереса откройте текст и загляните в термины: уныние, покидание дома, закон частного дома, риторика, дождь, набрасывать преджизнь, день мгновений.

Бен Маркус сильно поломал мне мозг, и более странного текста я не читала. Залезла в такие литературные эксперименты, что сама в шоке. Первое чтение этого «каталога проекта жизни» можно считать механическим, просто движением глаз по строчкам. Второе чтение будет медленнее и уже после того, как прочитаю Витгенштейна [если это поможет, конечно]. И, разумеется, жду «Огненный алфавит» Маркуса, дабы закрепить свое сумасшествие.

Грязный, красный и жирный, стареющий в результате дыхания, текст Бена Маркуса разделяется на фрагменты, как кожа, отслаивающаяся от костей в переходе из ног к стене, освещенной благодатью пекущейся в изоляции тьмы. Каждый текст — это акт вдох и выдох, в попытке создать рисунок на мутном стекле и сквозь него показать суть, что голод к чтению может заставить нас съесть и такое блюдо.

Оригинальность, вызывает одновременно и восхищение и отвращение и неприятие. Если бы текст был в объеме одной статьи, было бы прекрасно. Но излишний на мой взгляд объем созданного текста, как избыточный жир, ничего хорошего не дает, и читаешь читаешь и читаешь все медленнее и уже словно с одышкой, но пробуешь дойти до конца, в итоге страдая от переедания. Струна эксперимента, натянутая до предела, звучит громко, но слишком долго, как будто автор боится, что тишина поглотит его замыслы.

Если бы книга была сокращена до одной четверти, она, возможно, стала бы алмазом, а не углем, который, хотя и ценен, требует слишком много усилий для обработки.