Астрид Линдгрен. Собрание сочинений в 6 томах

Раки — большие хитрецы, хватка у них мёртвая, и добычу они сжимают своими клещами всё сильнее и сильнее, и нечего удивляться, что папа Эмиля завопил не своим голосом, когда ему в палец вцепился рак! А мама Эмиля и сестрёнка Ида тоже завопили, потому что, открыв глаза, они увидели раков, которые ползали по полу, — целое полчище раков! Уж тут было от чего потерять голову!
— Эмиль! — неестественно громко позвал папа Эмиля, набрав полные лёгкие воздуха. Впрочем, он позвал сына не только потому, что был очень зол, — ему нужны были клещи, чтобы отодрать рака.
Но Эмиль только что заснул, и разбудить его было нелегко. Папе Эмиля пришлось самому проскакать на одной ноге к ящику с инструментами, стоящему в кухонном шкафу, и достать оттуда клещи. Когда сестрёнка Ида увидела, как её папа прыгает на одной ноге, а на пальце другой у него висит рак, она засмеялась, решив, что это новая увлекательная игра. Она даже пожалела Эмиля — спит как сурок, когда так весело!
— Проснись, Эмиль! — закричала она. — Ну, давай проснись, ты только погляди, как смешно! Ой, как смешно!
Но она тут же умолкла, потому что папа бросил на неё мрачный взгляд, и она поняла, что ему всё это вовсе не кажется таким уж смешным. А мама Эмиля тем временем ползала по полу и ловила раков. Только через два часа ей удалось наконец всех переловить.

Но на этом история не кончилась. После обеда к воротам Катхульта подошли три мрачных господина, одетых во всё чёрное. Оказалось, они из Лённебергского общества трезвости. Но ты, наверное, даже и не знаешь, что это такое — общество трезвости. Надо тебе сказать, что в те давние времена такие общества были не только в Лённеберге, но и повсюду в Смоланде. Их задача заключалась в борьбе с пьянством, потому что пьянство — страшное зло, которое делало, да и сейчас ещё делает, несчастными многих людей. Крёсе-Майя столько всем наплела про пьянство Эмиля, что этот слух дошёл и до общества трезвости. И вот три главных трезвенника пришли на хутор, чтобы поговорить с родителями Эмиля. Они объявили, что Эмиль должен явиться на заседание общества, там его перевоспитают на глазах у всех, и он тоже станет трезвенником. Когда мама Эмиля это услышала, она очень рассердилась и объяснила, как было дело. Но рассказ о пьяных вишнях не успокоил мрачных посетителей, они только сокрушённо качали головами, а один из них сказал:
— Вишни вишнями, а что у Эмиля на уме, всякому ясно! Хороший нагоняй ему не помешает.
Папу Эмиля это убедило. Предстоящее посещение общества трезвости его не радовало: не очень-то приятно стоять и слушать, как ругают твоего сына. Кому охота срамиться перед людьми? Но может быть, думал папа Эмиля, это пойдёт Эмилю на пользу и он навсегда станет трезвенником.
— Хорошо, я сам с ним приду, — хмуро сказал папа.

— Бедная Лотта, — прошептала сестрёнка Ида. Она протянула руку и погладила Лотту.
И представь себе, Лотта ожила от этого прикосновения! Она раскрыла глаза, сердито закудахтала, взмахнула крыльями, слетела с чурбака и, хромая, скрылась за дверью. Ида застыла от изумления.
Она не знала, что и подумать: может, она волшебница, может, как в сказке, стоит ей коснуться рукой мёртвого, и он оживёт? Все так волновались за Эмиля, что никто и не взглянул на кур, недвижимо лежавших в траве. Но Ида похлопала каждую из них рукой, и представь себе, все они, одна за другой, оживали прямо на глазах. Да-да, они задвигались, замахали крыльями, потому что вовсе не умерли, а просто потеряли сознание от страха, когда за ними погнался Свинушок, — так с курами иногда бывает. А Ида с гордым видом вбежала в кухню, где рыдала её мама.
— Мама, мама, я воскресила всех кур! — выпалила она прямо с порога.
Свинушок, петух и Эмиль были на следующее утро здоровы. Петух, правда, ещё целых три дня не мог как следует кукарекать. Он то и дело пытался крикнуть во всё горло «ку-ка-реку», но всякий раз у него вырывался такой странный звук, что он чувствовал себя очень неловко. К тому же куры глядели на него с явным неодобрением, и тогда он смущённо убегал в кусты.
А вот Свинушок не стыдился. Зато Эмиль не знал, куда деваться от стыда, а тут ещё Лина его всё время дразнила:
— Ты не только напился, как свинья, но и вместе со свиньёй. Ну и дела! У нас на хуторе двое пьяниц, ты да Свинушок. Теперь тебя все будут звать пьяницей.

Когда Эмиль вышел из сарая, он увидел, что петух и Свинушок опять принялись за вишни. Хороши голубчики, ничего не скажешь! Сперва до смерти пугают кур, а потом как ни в чём не бывало продолжают пировать! Видать, у петуха нет ни капли совести! Неужели ему наплевать, что он разом лишился всех своих подруг? Куда там! Он и не глядел на них!
Впрочем, на этот раз пиршество длилось недолго. Петух тут же опять свалился, а вслед за ним и Свинушок. Эмиль так сердился на них, что даже не мучил себя вопросом: живы ли они? Да это и было видно: петух чуть слышно кукарекал и слабо подёргивал лапами, а Свинушок просто спал и даже храпел, но время от времени пытался открыть глаза, правда без особого успеха.
В траве валялись рассыпанные вишни, и Эмилю захотелось их попробовать. Он сунул в рот одну, потом ещё одну, и ещё, и ещё. Вкус у них был не такой, какой обычно бывает у вишен, но Эмилю понравился. «Как это можно выбрасывать такие вкусные вишни!.. Но мама велела…» Да, мама… Надо бы пойти к ней и рассказать, какое несчастье случилось с курами. Но ему что-то не очень хотелось идти. Собственно говоря, совсем не хотелось. Он в задумчивости съел ещё несколько вишен… Нет, идти было решительно неохота.
На кухне мама Эмиля готовила ужин. И вот наконец пришли с поля папа Эмиля, Альфред, Лина и Крёсе-Майя. Они были усталые и голодные после долгого рабочего дня и тут же сели за стол. Но место Эмиля так и осталось пустым, и тогда мама спохватилась, что она уже давно не видит своего мальчика.
— Лина, пойди позови Эмиля, он, наверно, играет у хлева со Свинушком, — сказала мама.
Лина долго не возвращалась, а когда вернулась, то в кухню не вошла, а застыла на пороге. Она явно хотела привлечь к себе внимание.

Если бы ты лунной зимней ночью прошёл по дороге, ведущей из Лённеберги в Катхульт, ты поразился бы безлюдью и тишине и тебе показалось бы, что весь мир сейчас спит крепким спокойным сном. Поэтому неожиданно раздавшийся крик, да какой там крик — вопль, потряс всю округу.
Эмиль и Альфред не спеша тащили сани, в которых сидела сестрёнка Ида, и уже благополучно взобрались на последний бугор, когда раздался этот леденящий кровь вой. Маленькая Ида побледнела как полотно и стала тихонько звать маму. Эмиль же ни капельки не испугался, наоборот, он запрыгал от восторга.
— Волк! — радостно воскликнул он. — В волчью яму попал волк! Ой, где мой ружарик!
А вой, по мере того как они приближались к яме, становился всё ужасней. Эхо множило эти дикие звуки, и казалось, не один волк, а целая стая голодных хищников рыщет по лесам вокруг Катхульта.
Альфред послушал-послушал и сказал: — Какой-то странный вой, волки так не воют…
Эмиль, Альфред и Ида стояли на горе, освещённые яркой луной, и напряжённо вслушивались.
— Караул!.. — явственно донеслось до них. — Помогите!.. На помощь!..
— Оборотень! — завопил Эмиль вне себя от радости. — Вот повезло, нам попался оборотень! — И он со всех ног бросился к яме.
Да, уж это был оборотень так оборотень! В яме сидела, скрючившись, злобная Командирша и вопила не своим голосом. И тут уж Эмиль по-настоящему разозлился. Чего эта противная тётка сидит в его волчьей яме? Что она там делает? Ведь он-то надеялся поймать настоящего волка! Но потом он немного поостыл и подумал, что, пожалуй, неплохо, что Командирша угодила в волчью яму. Давно пора поговорить с ней начистоту, припугнуть её, заставить быть подобрее. Короче, наконец-то представился случай как следует проучить Командиршу.

Как красив хутор Катхульт в лунную ночь! Только одно окошко светилось в доме. Это было окно кухни, и светилось оно так ярко, словно там горели тысячи свечек. И вдруг, представь себе, Командирше стало стыдно. Да-да-да, она не смогла заставить себя отворить дверь дома и решила сперва поглядеть в окно, чтобы удостовериться, что и вправду там все её подопечные. А для того чтобы заглянуть в окно, нужно было взгромоздиться на ящик или на бревно, иначе не дотянуться. Командирша пошла к сараю поискать что-нибудь подходящее. И знаешь, она там и в самом деле кое-что нашла, но не ящик и не бревно, а домашнюю колбасу. Уму непостижимо, но факт: на снегу, освещённом лунным светом, у сарая, Командирша увидела маленькую колбаску, насаженную на заострённый колышек. Правда, сейчас Командирша была сыта, она до отвала наелась сырным пирогом, но, как знать, может быть, ей скоро снова захочется подкрепиться? Грех пренебречь такой удивительной находкой! И Командирша, увязая в снегу, решительно двинулась к заострённому колышку с насаженной на него колбасой. И вдруг — трах!..
Так в Смоланде в старину ловили волков. Как раз в тот момент, когда Командирша рухнула в волчью яму, праздник на хуторе Катхульт подошёл к концу, гости с весёлым гомоном высыпали на двор и стали рассаживаться в санях, чтобы ехать домой, в приют. Из волчьей ямы не доносилось ни звука. Командирша молчала, она решила, что выберется сама, без посторонней помощи. Старички с хохотом съехали на бешеной скорости с холма и оказались возле дверей дома для бедных. Дверь почему-то была отперта. Они вошли, шатаясь от сытости и усталости, добрались до своих постелей и легли. Уже много-много лет у них не было такого счастливого дня.

Стемнело. На небе зажглись звёзды. Взошла луна и осветила свежевыпавший рыхлый снег. Что может быть лучше, чем кататься на санках в тихий, безветренный вечер?
Эмиль с Альфредом помогли всем гостям поудобнее усесться. Впереди посадили Вибергскан, в руках она держала жареного поросёнка. За ней — остальных. А сзади всех примостились сестрёнка Ида, Эмиль и Альфред.
— Поехали-и-и! — крикнул Эмиль.
Сани покатили с горы, да так, что ветер в ушах засвистел. Старики и старушки завопили от радости, они ведь уже столько лет не катались на санках! Как все веселились! Как хохотали! Молчал только жареный поросёнок.

Если бы в тот день кто-нибудь проезжал в сумерках по дороге, ведущей в Катхульт, то подумал бы, что встретил толпу привидений, — хромая и вздыхая, ковыляли они по склону к хутору. Конечно, эти бедняги в лохмотьях и вправду были похожи на привидения, только вот радовались они, как дети, ведь уже много-много лет их никто не приглашал на праздник. Мысль о том, что Командирша, вернувшись, не застанет дома никого, кроме Амалии, была тоже приятна.
— Ха-ха-ха, поделом ей, — сказал Юхан Одноухий. — Ха-ха, пусть поскучает одна, пусть поскучает. Может, чего и поймёт.
И все весело рассмеялись. Но, когда они вошли в празднично убранную кухню, и Эмиль зажёг свечи в пяти больших подсвечниках, и пламя отразилось в развешанной по стенам и начищенной до блеска медной посуде, все умолкли. А Стулле Йоке решил, что попал в рай. — Смотрите, какой свет, какая благодать! — прошептал он и заплакал, потому что Стулле Йоке плакал теперь и от горя, и от радости.
Но тут Эмиль объявил:
— А сейчас мы будем пировать!
И пошёл пир горой! Эмиль, Альфред и сестрёнка Ида только и делали, что носили из кладовой еду. Я не стану тебе перечислять всех угощений, скажу только, что всё, что мама Эмиля, Лина и Крёсе-Майя наготовили на неделю праздников, стояло теперь на столе. А в центре его, на блюде, лежал жареный поросёнок.
Представь себе, как все эти несчастные старики и старушки из приюта для бедных сидят вокруг стола, не в силах оторвать глаз от расставленных яств, но они терпеливо ждут, ни к чему не прикасаясь.
— Прошу вас, пожалуйста, не стесняйтесь, — говорит Эмиль. И только тогда они приступают к еде, но, уж поверь, дружно.
Альфред, Эмиль и сестрёнка Ида тоже сидели за столом со всеми. Но Ида не успела съесть и двух биточков, как задумалась. Она вдруг вспомнила, что завтра к ним должны приехать гости с хутора Ингаторп! А ведь сейчас съедят всё, что мама приготовила, и угостить их будет нечем. Она дернула Эмиля за рукав и прошептала ему на ухо тихо-тихо, чтобы никто, кроме него, не услышал:
— А ты уверен, что нам не попадёт? Подумай, ведь завтра к нам приедут гости из Ингаторпа!
— Они и так толстые, — спокойно ответил Эмиль. — Лучше кормить тех, кто голодает.
Но Эмиль всё же немного встревожился: было уже ясно, что после окончания праздника в доме не останется ни крошки. Даже то, что не съедали, всё равно исчезало в карманах и мешках, и очередное блюдо вмиг опустошалось.
— Надо попробовать паштет, — сказал Калле Спадер и положил себе всё, что оставалось на тарелке.
— А я ещё не ел селёдочного салата, надо и его попробовать, — сказал Ракаре-Гиа и прикончил салат.
— Теперь мы всё перепробовали, — сказал в конце пира Тук-Никлас, и точнее выразиться было невозможно.
Поэтому этот пир прозвали «Великая проба в Катхульте», и надо тебе сказать, что о нём было много разговоров не только в Лённеберге, но и во всём Смоланде.

— Кушайте на здоровье, — сказала фру Петрель. — Я вижу, на аппетит вы пожаловаться не можете!
А сама она, как ты знаешь, была уже сыта и не только к пудингу, но и к киселю даже не притронулась. Зато болтала она без умолку. И уж конечно, всё об одном — о комете!
— Какой ужас! — сказала она. — Вот прилетит комета, и наша Земля погибнет.
— Да, кто знает, может, этот черничный кисель — последнее, что нам доведётся съесть в этой жизни, — сказала мама.
Тут папа Эмиля торопливо протянул свою тарелку.
— Пожалуйста, подлейте мне ещё киселя, — попросил он фру Петрель. — На всякий случай, про запас.
Но прежде чем фру Петрель успела выполнить его просьбу, произошло нечто страшное. Раздался звон, потом крик, что-то огромное влетело через застеклённую раму террасы и плюхнулось на стол. Весь пол был засыпан осколками, а стены забрызганы киселём.
— Комета! — не своим голосом завопила фру Петрель и, потеряв сознание, упала со стула.
Но это была не комета, а просто Эмиль, который, потеряв равновесие на ходулях, как пушечное ядро влетел на террасу головой вперёд и угодил прямо в миску с киселём — брызги так и полетели во все стороны.
Ах, что тут началось! И не расскажешь! Мама Эмиля кричала, папа Эмиля стоял красный как рак, а сестрёнка Ида рыдала. Только фру Петрель сохраняла спокойствие — она ведь лежала на полу без сознания.
— Скорей на кухню за холодной водой! — скомандовал папа Эмиля. — Ей надо смочить лоб.
Мама со всех ног бросилась на кухню, а папа побежал за ней с криком, что нельзя терять ни секунды. Тем временем Эмиль кое-как вытащил голову из миски — лицо его было всё синее от киселя.
— Почему ты всегда так жадно ешь? — спросила сестрёнка Ида.
Эмиль не ответил на этот вопрос, он думал о другом.
— Готтфрид прав, — сказал он со вздохом. — На ходулях нельзя перепрыгнуть через забор. Я сам это доказал.
Но тут он увидел, что фру Петрель лежит на полу без сознания, и исполнился к ней жалости.
— Почему не несут воды! — возмутился он. — Нельзя терять ни минуты!
Недолго думая Эмиль схватил со стола миску и вылил весь оставшийся кисель фру Петрель на голову. И хочешь верь, хочешь нет, но это помогло!
— Ой! — воскликнула фру Петрель и вмиг встала на ноги.