Ни дня без строчки

Главное свойство моей души - нетерпение. Я вспоминаю, что всю мою жизнь я испытывал мешавшую мне жить заботу именно о том, что вот что-то надо сделать и тогда я буду жить спокойно. Эта забота рядилась в разные личины: то я предполагал, что это "что-то" - это роман, который надо написать, то это хорошая квартира, то очередное получение паспорта, то примирение с кем-либо, - на самом же деле это важное, что надо было преодолеть, чтобы жить спокойно, была сама жизнь. Таким образом, можно свести это к парадоксу, что самым трудным, что было в жизни, была сама жизнь - подождите, вот умру, и тогда уж буду жить.

Сам Юрий Карлович определил свою книгу мемуарами, что в полной мере отражено в первой её части. Самые хрупкие, нежные и солнечные воспоминания детства (учитывая проказы, капризы, обиды, а кто сказал, что воспоминания о них не холят, не лелеют и не вздыхают над ними так же, как над прочими?) переносят читателя в прекрасный приморский город. Ага, Одессу)) Вторая часть - это процесс становления писателя, уже не мальчика, ещё не мужа. Обретение друзей, круга общения, собственных взглядов и собственного стиля. Третья часть скорее о литературном вкусе и пристрастиях самого автора. Один отрывок с описанием прочитанного Олешей рассказа, название и автора которого он не помнил (а я уж и подавно не знала) я даже опубликовала в книжном клубе с воплем - кто знает, что за рассказ? Гробовое молчание длится уже два месяца(( Вообще, очень раздражающая книга, по-хорошему раздражающая - возбуждает желание читать автора, который так просто, без рисовки и пафоса всю жизнь задаёт себе те же вопросы, что и все. С той только разницей, что он не стесняется признаться, что ответов на все вопросы не нашёл.

Кто я? А? Кто я? Тот, на кого я смотрю в ещё тёмное, как вода, зеркало, не отвечает. Там лицо, в зеркале нечто удивительное - лицо с двумя... С чем - с двумя? Что это, глаза? Почему их два - а смотрит на меня кто-то один, я? С чем сравнить глаза? Они молчат и смотрят. Молчат, а кажется, что говорят.

Надо помнить, что смерть - это не наказание, не казнь. У меня развилось как раз такое отношение к смерти: она - наказание. А может быть, так оно и есть? Тогда за что? Тогда и рождение - наказание со своим ещё более трудно объяснимым "за что?".

...я поддаюсь здесь обманчивому впечатлению, что качество человеческого ума улучшается в прямой зависимости от увеличения календарного счёта. ... Очевидно, развивается только ум, касающийся овладения материальным миром, - техника, наука. Ум, касающийся овладения самим собой, не изменяется.

Ровно шестьдесят лет назад, в январе 1965 года, подписали к печати посмертную книгу Юрия Олеши, названную составителями (Виктор Шкловский) «Ни дня без строчки». Изданная на излете оттепели, она попалась мне на десятилетие позже и на меня, старшеклассника, обалденное впечатление произвела: «Что, и так писать можно?!» Это было чем-то похоже на позднюю прозу Катаева, друга Олеши: «Трава забвения» и прочее. У Олеши оказалось так же, только не собранное в итоге в жесткий сюжет: «Современные прозаические вещи могут иметь соответствующую современной психике ценность только тогда, когда они написаны в один присест. Размышление или воспоминание в двадцать или тридцать строк, максимально, скажем, в сто строк – это и есть современный роман. Эпопея не представляется мне не только нужной, но вообще возможной. Книги читаются сейчас в перерывах – в метро, даже на его эскалаторах – для чего ж тогда книге быть большой? Я не могу себе представить долгого читателя – на весь вечер. Во-первых, миллионы телевизоров, во-вторых, надо прочесть газеты. И так далее…» Представляете?! Роман величиной в сто строк?! Кто сможет так писать?! И кто такое станет печатать?! Что-то вроде приписанного Хемингуэю (на самом деле, говорят, нет): «Продаются детские ботиночки, не ношенные». А у Олеши в «Ни дня…» подобных микро-романов — десятки (если не пара сотен), как, к примеру, на моей любимой 69-й странице: «…Я помню день смерти Толстого. Большая перемена в гимназии, в окна класса падают солнечные столбы сквозь меловую пыль, стоящую в воздухе оттого, что кто-то стирает написанное на доске, и вдруг чей-то голос в коридоре: – Умер Толстой! Я выбегаю, и уже везде: – Умер Толстой! Умер Толстой! И в мою жизнь уже много вместилось! Например, день смерти Толстого и, например, тот день, вчера, когда я увидел девушку, читавшую «Анну Каренину» на эскалаторе метро, привыкшую к технике, скользящую, не глядя, рукой по бегущему поручню, не боящуюся оступиться при переходе с эскалатора на твердую почву…» Ну, классно же! И на той же 69-й страничке той же старой книжки поместился еще один мини-роман, не стану приводить, а то превращу заметку в собрание цитат: не поленитесь, почитайте/перечитайте сами. Многое тогда (в 1965-м) нельзя было; многое в текстах автора показалось редакторам неприятным и неправильным — и сильно позже, после перестройки, в новой России, как бы в честь столетия со дня рождения писателя (1899–1999) выйдет в «Вагриусе» новое издание, почти в два раза больше по объему (тридцать печатных листов против пятнадцати с небольшим): «Книга прощания». Но страна перестанет к тому времени читать, что недвусмысленно засвидетельствует тираж: 11 тысяч против 150 тысяч тридцать пять лет назад. А сейчас (видимо, к 125-летию художника) организовали выставку «Преодоление зависти» — на Спиридоновке, в доме-музее (почему-то) Алексея Н. Толстого (работает до 8 марта). Выставка притулилась как бы в тени советского классика: в маленькой комнатке на первом этаже и на лестнице. Переполненные картинами из Западной Европы и дубовой мебелью комнаты «красного графа» не пострадали. Да, в 1927 году вышла у Олеши его первая вещь «Зависть». Год был счастливый для советских писателей: «Двенадцать стульев», «Морфий», «Город Градов», «Египетская марка», «Человек-амфибия», «Гиперболоид инженера Гарина»… И дебют у Олеши вышел блистательный. Потом появились великие «Три толстяка». А потом из эпохи постепенно стали выкачивать воздух. Кто-то из авторов, как друг его Катаев, приспосабливались, подлаживались. Хотя катаевские «Поездку на Юг» и «За власть Советов» читать решительно невозможно. А Олеша замолчал. До самой смерти. И чудом живой остался — доносов на него хватало. Он выбрал по жизни столик у окна в «Национале». Предвосхищая других великих советских (или антисоветских?) алконавтов, Довлатова и Вен.Ерофеева. Почему-то на выставке в Доме-музея Толстого много веселых, бодрых советских девушек — и шаржей на главного героя. Девушки прошелестели мимо него, полные цветов и листьев — а эпоха проехалась по нему всеми своими блестящими гусеницами с ошметками суглинка и чернозема.