Законам красоты и гармонии посвящены библиотеки. Безобразное и уродливое оплевано, загнано в гетто, почти не изучено, пребывает вне закона. За тысячи лет единицы отваживались проникнуть в природу безобразного. Шекспир придумал архетипического уродливого Отелло. Гюго создал другого всемирно известнейшего уродца, Квазимодо, и поселил его на чердаке. Еще бы, ведь тирания красоты тотальна. Красота безжалостна, ее власть безгранична, у красоты есть своя инквизиция и опричнина. Красивая девочка всегда королева, некрасивая – проиграла от рождения. Красивый поступок воспевается поэтами, безобразный – освистывается. Человечество брезгливо. Мы создали цивилизацию чистоплюев. Гадкое, отвратительное и кривое предоставлено само себе, не имеет канона, идеологии; никто не знает, как с ним обращаться. Ты идешь по улице, и некрасивый прохожий плюет тебе под ноги – ты содрогаешься от омерзения, но шагаешь дальше, стараясь побыстрее забыть о безобразной выходке случайного незнакомца и вновь погрузиться в свои красивые размышления о красивых идеях и предметах. Ты ничего не знаешь о безобразном и не желаешь знать. Правила и нормы диктуют красота и гармония.

Легко понять красивую смерть. Горячую, чистую военную смерть от быстрой вражеской пули. А вы поймите безобразную, глупую смерть задушенного, зарезанного, забитого ногами молодого человека, который задолжал и наделал ошибок. Поймите такую смерть – тогда все поймете.
Перед красивыми смертями следует склонять головы. Но это не значит, что некрасивые смерти нужно предать забвению. Что – если бы моего друга Миронова убили за пятьдесят китайских пуховиков, это была бы глупая смерть? Я не согласен. Он очень твердо себя повел в той истории с пуховиками, пошел на принцип, до конца. И потом зауважал себя, и я его тоже зауважал.

Все очень красиво. Городской день в предполуденный час, с его вывесками, рекламными щитами, разноцветными автомобилями, женщинами, детьми, кошками и собаками. Все яркое, все бодрит и призывает наслаждаться. Но красота подобна кисейному покрывалу, сквозь нее просвечивает серое, кривое, дурно пахнущее. Настоящее. Уродливое.
Когда приступ паники совсем пройдет, город снова сомкнется в привычную трехмерную картинку, с привычными запахами и звуками. Но эти тридцать или сорок секунд я использую на то, чтобы прозреть безобразное внутри блестящей красоты.

Самый несвободный человек – это космонавт. Он даже покакать нормально не может. Поесть, помыться – очень сложно. Постоянный страх: вдруг камень пробьет борт корабля и через дыру улетучится воздух? Давайте выпихнем космонавта на территорию абсолютной, безграничной свободы, величайшей свободы во Вселенной: в открытый космос. Что произойдет с нашим парнем? Правильно: с одной стороны своего тела, на солнце, 1 где плюс сто градусов, чувак изжарится, а с другой стороны, в тени, где минус сто, – замерзнет, после чего обратится в кровавый пузырь и лопнет. Абсолютная свобода есть гибель, она взрывает человека изнутри.

Ничего нового не происходило. Таков был мой главный упрек миру. Редко, три-четыре раза в столетие, появится светлая голова, напишет «Евгения Онегина», или «Братьев Карамазовых», или «Колымские рассказы», или изобретет колесо, бомбу, компьютер – а потом опять или война, или мир, и ничего между.
Вот это бы предъявить человечеству. Вот за это заставить бы его ответить. За то, что умеет либо воевать, либо мирно пастись, и ничего между.
Ничего не способны изобрести, ничего не умеют придумать – либо убивают, либо жрут.

Из зала выходили приятно размягченные зрелищем люди. Закуривали, перебрасывались репликами. Удовлетворенная толпа; ее развлекли, ей показали смерть. Я заметил давешнего мальчика-одиночку, сидевшего рядом со мной, он выглядел задумчивым, явно был под впечатлением, криво улыбался и держал плечи развернутыми. Некрасивый, одетый бедно, с жалкой претензией на «свой стиль». Он, безусловно, смотрел историю клерка-палача с большим вниманием, и явно не один раз, и кое-что для себя в голове отложил. Именно из таких тонкогубых, одиноких мальчиков вырастают потом городские психопаты, незаметные потрошители с лицами-пятнами.