Йод

Простить другому легко. Простить себе – невозможно.

Именно то, что убивает меня, делает меня сильнее.
Безвредное, неопасное не может меня закалить.
Тому, что не убивает меня, неинтересно противостоять.
Что бы я ни делал – я ищу то, что меня убивает; пусть оно попытается.

Я уважаю башни из слоновой кости, но мне жалко слонов.

Разрешите. Извините. Простите. Бля, дай выйти. Вас девять миллионов, я один.

Насилие над собой – наивысшая и самая благородная форма насилия. Тому, кто умеет убивать себя, неинтересно убивать кого-то еще. Убиваемый никогда не расскажет о своих ощущениях. Можно убить многих – и почти ничего не знать о смерти.

Когда друзья качают головами и не спешат на помощь – это одно. Когда качает и не спешит лучший из них, самый верный, умный и опытный, – это немного другое.

Я отрезал бы себе язык. Не хочу говорить. Некому, незачем. Нечего сказать. Я выколол бы себе глаза, мне не на что смотреть. Ослепил же себя царь Эдип. Я бы ампутировал ушные раковины, на манер Ван Гога, у меня нет сил слышать грохот сталкивающихся над моей головой галактик, и тележный скрип земной оси, и победный рев травы растущей, и гад морских подводный ход. И мычание золотых телят. И газированный перезвон разбивающихся людских надежд.

Враг может появиться откуда угодно в любую минуту, и он тебя не пожалеет. Жизнь давно поделена на две части: прошлая – до появления первого настоящего врага – и новая, в которой враг или враги уже присутствуют. Благословенны наши враги, они делают нас взрослее.

С железной кормилицей установились особые отношения. Ее не было жалко. Я даже не закрывал на ночь двери. Однажды в пробке меня несильно ударил едущий следом кабыздох под управлением наголо бритого мальчишки. Ткнул бампером. Я даже не вышел посмотреть. Паренек какое-то время катился рядом, проделывал жесты извинения, смотрел уважительно. А я криво улыбался. Остынь, приятель. Лучшая машина из всех, что я знаю, – это танк Т-90. Все остальное – детский сад.

Вроде бы следует наклониться к уху впередистоящей дамы с огромным задом и узнать, собирается ли она выходить - но губы и язык онемели. Ну и зад, ни справа обойти, ни слева, с таким задом нельзя ездить в общественном транспорте, такой зад следует оплачивать отдельно, как багаж.

Обратив любовь к насилию на себя, совершенствуешь и себя, и любовь, и само насилие. Выявляешь его суть, свободную от предрассудков.
Резать себя – это очень чистый поступок, его чистота стремится к абсолюту, достигает его и рвется дальше, в бесконечную пропасть, угадываемую за спиной всякого абсолюта. Ничто так не относительно, как то, что абсолютно.

Я бы сшил тетрадь из кожи моего врага, и записал туда, что надо прощать врагам.

В последнем по счету месте за соседний столик уселся благоухающий духами, дьявольски живописный юноша, большой, гладкий, в белых туфлях на босу ногу, пиджак в узорах на голое тело, цепочки, браслеты, - короче говоря, очень красивый; имея член достаточной длины, он бы наверняка трахал сам себя в задницу.

Я живу в уродливом мире. Никто не виноват, и я тоже не виноват.
Как и любой другой из ныне живущих, я с рождения раздавлен величайшей из диктатур – диктатурой красоты и гармонии.

Опыт мешает объективно судить о людях. Судить вообще - последнее дело

Кто ты по жизни? Ведь не скажешь: «Я инженер», потому что не в том ведь твоя сущность, чтоб чертить чертежи. Не скажешь: «Я студент», ибо не век тебе быть студентом. Уродливая, средневековая логика, рудимент кастового сознания; но иногда, знаете, очень полезно задать себе этот коварный, некрасивый вопрос. Кто ты по жизни?

Никто не лишний.
Каждый рожден для выполнения определенной задачи, которую может выполнить только он, и никто другой. Каждый угоден мирозданию. Каждый любим матерью, или женой, или сыном, дочерью, другом или собакою. Полчаса, пять минут – но любим.

Можно ли растлить тридцатилетнего мужчину? Конечно. Это просто. Надо всего лишь отобрать у него все. В том числе последние остатки веры в человека.