Цитаты из книги Nineteen Eighty-Four

Именно женщины, и прежде всего молодые, были особенно фанатичными приверженцами Партии, слепо верили лозунгам, дилетантски шпионили и выслеживали всякое инакомыслие.

Небо у всех то же самое — и в Евразии, и в Остазии, и здесь.

"...ведь сперва он считал ее дурой вроде остальных - напичканной ложью и ненавистью, с замороженным низом."

"Твой злейший враг, подумал он, - это твоя нервна система. В любую минуту внутреннее напряжение моет отразиться на твоей наружности."

Он вгляделся в огромное лицо. Сорок лет ушло на то, чтобы разобраться, что за улыбку скрывают эти черные усы. О жестокое, бессмысленное непонимание! О упрямый, своевольный блудный сын, избегавший любящих объятий! Две пахнущие джином слезы скатились по его носу. Но теперь все хорошо, все хорошо — борьба окончена. Он победил себя. Он любит Большого Брата.

еще вчера говорилось о том, что пайка шоколада с 30 грамм урезается до 20-ти, а сегодня говорят, что эта самая пайка увеличилась до 20-ти грамм и все должны быть счастливы

В груди его клубком сплелись противоречивые чувства – вернее, не сплелись, а расположились слоями, и невозможно было понять, какой глубже всего.

– Крыса, – сказал О'Брайен, по-прежнему обращаясь к невидимой аудитории, – грызун, но при этом – плотоядное. Вам это известно. Вы, несомненно, слышали о том, что творится в бедных районах нашего города. На некоторых улицах мать боится оставить грудного ребенка без присмотра в доме даже на пять минут. Крысы непременно на него нападут. И очень быстро обгложут его до костей. Они нападают также на больных и умирающих.

Он подчинился партии, но по-прежнему ее ненавидит. В прежние дни он скрывал еретические мысли под показным конформизмом. Теперь он отступил еще на шаг; разумом сдался, но душу рассчитывал сохранить в неприкосновенности. Он знал, что не прав, и держался за свою неправоту.

Сердце Уинстона снова наполнилось глубоким уважением к О'Брайену – уважения этого разрушить не могло ничто. Сколько ума, подумал он, сколько ума! Не было еще такого случая, чтобы О'Брайен его не понял.

– Уинстон, вы верите в бога? – Нет. – Так что за принцип нас победит? – Не знаю. Человеческий дух. – И себя вы считаете человеком? –

он его помнил, как помнишь яркий случай из давней жизни, когда ты был, по существу, другим человеком.

От усталости Уинстон превратился в студень. Студень – подходящее слово. Оно пришло ему в голову неожиданно. Он чувствовал себя не только дряблым, как студень, но и таким же полупрозрачным. Казалось, если поднять ладонь, она будет просвечивать. Трудовая оргия выпила из него кровь и лимфу, оставила только хрупкое сооружение из нервов, костей и кожи. Все ощущения обострились чрезвычайно. Комбинезон тер плечи, тротуар щекотал ступни, даже кулак сжать стоило такого труда, что хрустели суставы.

Уинстон задумался. Спрашивать ему было больше не о чем; еще меньше хотелось изрекать на прощание высокопарные банальности.

В нем чувствовалась сила, но еще больше – уверенность и проницательный, ироничный ум. Держался он необычайно серьезно,

Вы понимаете, – сказал он, – что будете сражаться во тьме? Все время во тьме. Будете получать приказы и выполнять их, не зная для чего.