Циники. Бритый человек

Первое, что заметно в этой книге - язык. Не язык даже, а тончайшее художественное кружево, сплетенное из изящных слов и красивых образов. Только ради этого ювелирного языка уже стоит прочесть эту книгу.
Но всё же это далеко не единственное, что там есть. Стоит присмотреться - и из-под тончайшего кружева выглянут уродливые и страшные вещи.
Название у романа честное, поскольку его основной мотив - цинизм. Сопоставление голодающих людей, о которых говорится в новостных сводках, и нэпманов, поедающих котлеты в московском ресторане. Дама, которую посреди кровавого вихря революции огорчает то, что она не может купить мороженного. Мужчина, который ужинает с любовниками его жены.
Книга насквозь пропитана цинизмом, как батистовый платок французским парфюмом.
В конце-концов, когда потерян окончательно смысл жизни, жить стоит только ради конфет с вишней.

Как марксизм состоит из трех источников, так и роман Анатолия Мариенгофа "Циники", содержит три составные части. Без существования любой из этих частей роман развалился бы, так и не став шедевром советской литературы раннего периода.

Часть первая. Сюжет.
Сам по себе сюжет достаточно банален и легко помещается в несколько фраз: он, слабый мягкий человек, любит её; она, ищет сильное плечо. Искомое «плечо» находится сначала у представителя новой власти, затем у нового буржуа. Но и тот и другой попадают под колеса истории, которую прекрасно улавливает «он», и больше ей не нужны. Она устала, ей скучно, вокруг и в ней самой «гнусь и холодина», нужны новые ощущения. Она убивает себя.
Ничего нового, необычного. Были самоубийцы и более роковые. Были и паровозы…

Часть вторая. Атмосфера.
Действие романа разворачивается впервые годы советской власти и насквозь пропитано их атмосферой. Сама структура произведения, написанного в форме отдельных оборванных записок-выписок, способствует такому восприятию, пронизывая роман как бы кадрами кинохроники. Сначала это неразбериха первых дней новой власти, вызвавшее у героев ощущение временности, несерьёзности, забавности происходящего, злорадством над ним. Затем, обжорство и безудержное веселье на фоне голода, людоедства и горя захлестнувшего страну. И наконец – индустриализация, первые успехи страны советов, вызвавшие у героини приступ скуки, приведший к самоубийству физическому, как следствие самоубийства морального, случившегося гораздо, гораздо, гораздо раньше.

Часть третья. Имажинизм.
Начиная читать роман, невольно ждешь острого сарказма в духе Аркадия Аверченко, а нет! Здесь балом правит имажинизм во всём своём роскошном эпатаже.
Приводить отдельные цитаты нет смысла, весь роман – одна большая цитата, которую хочется заучить наизусть, чтобы в свободную минуту смаковать метафорические цепи. Цинизм, же, давший заглавие роману, в связке с имажизмом образуют такую гремучую смесь, что от норм общественной морали не остаётся и следа.

А. Мариенгоф, талантливо соединив вышеназванные составные части в единое целое, создал роман, занявший достойное место в литературе советского периода.

Прочтя "Циников", для себя я совершенно точно определила несколько вещей.

Первая из них : Мариенгоф ( и это не вызывает никаких сомнений) удивительным образом расправляется с языком. Он как Пигмалион, который вот-вот оживит свою Галатею, и в этом искусстве, именно с точки зрения филологической, со "скелетной", равным ему, как мне кажется, можно признать одного лишь Набокова. Чего стоят хотя бы его сравнения, которые воскрешают чернила на бумаге:

Это - красиво! Это - хочется рисовать!

Во-вторых, ну как бы и осёл узреет, что Мариенгоф, подобно многим серебряновековцам, описал революцию. Это ясно. И это было нужно, нужно было, чтобы и этим пером она была раскрашена. Пером, якобы "циника". "Циника", который свалил всё в кучу, не понимая, что хорошо, а что - плохо, и в куче этой - статьи о людо- и трупоедстве забавно чередуются с описанием любимых конфет возлюбленной - "пьяных вишень". Пером "циника", поначалу в революцию "уверовавшего", хоть и "уверовавшего", скорее, на пару, на пару со своей любовью, и в конце лишь открывшего, что в толпе таких же "циников", как и он сам - крик человека, смерть человека, боль человека, радость человека, рождение человека - никому, начерт, не нужны, никем, начерт, и не будут даже замечены.

В-третьих, конечно, написано исключительно и только через призму любви. Конечно, неразделённой. Опущенной Мариенгофом до удивительной бытовой вульгарщины и им же вознёсённой превыше всего остального. Любви, конечно, завораживающей.

Но, прежде всего, книга эта о том, как не надо жить. Не надо. Лучше даже не пробовать. От начала и до конца - не надо:

Думается мне, циником быть возможно. Но до определенного момента. Потому как циник, хочется ему того или нет, закрывает глаза на правду, на голый факт, на одетый факт, называйте это, как пожелаете. Но, стоит наступить моменту, стоит открыть веки, и "увидевшие глаза" лучше выдирать "с кровью и мясом".

чуть-чуть поделюсь своим горем, но и я теперь, кажись, немножко циник. мариенгофский циник.

Неоднозначно. И нормальной рецензии не написать.
Так и живем ведь.

• Вам необходимо вымыться. Работает ли в вашем доме водопровод? Иначе я понапрасну отсчитала шестьдесят четыре ступеньки.
• Час тому назад водопровод действовал. Но ведь вы знаете, Ольга, что в революции самое приятное - ее неожиданности.

История жизни молодой и, видимо, принадлежащей к аристократии пары в 1918 году. Нет никаких особый приключений, но само то время диктовало собственные условия, который не каждый писатель способен выдумать. До сих пор не знаю, как оценивать эту книгу. Может быть, действительно только так – цинично – и можно было бы выжить. Может быть, общее поведение диктовало быть циниками. Может быть, они были такими изначально и просто принимали происходящее в стране, как не особо относящееся к ним, если только вопрос не касался собственных нужд. А еще весьма возможно, что это обычное, свойственное молодости, поведение, замешанное с бахвальством.

«Так живешь, как будто на тротиле,
Злой цинизм за правду выдаешь,
В двадцать лет – ты знаешь все о мире,
В тридцать понимаешь: это ложь».
Лива Лувье

Прекрасная книга, пропитанная трагизмом и отчаянием, болью и одиночеством. Правда, ни один из героев не может называться циником: он - рефлектирующая "тряпка", она - страдающая от себя самой дура. Оба главных героя чрезвычайно одиноки, сознают это, но не умеют никак одиночество преодолеть.

Что же касаемо языка, он прекрасен - загружен метафорами, почти только из них и состоит. Однако такое их обилие не ощущается как перегруженность и не вызывает раздражения.

1918-1924. Как у Дос Пассоса судьбы героев даны параллельно с хроникой, это придает тексту документальности, автор словно отстранен, беспристрастен. Своё отношение к происходящему он передает в потрясающих глубоких образах, проявляя в них свой ярчайший талант. На одном конце контрастирующих метафор кто-то кушает икорку, лососинку, дичь, пьяную вишню и деликатесики, на другом конце - людоедство и трупоедство. И всё это происходит параллельно во время нэпа, борьбы с буржуазией, революцией, которую сплошь "понимают неправильно" - грабят, убивают и т.д. Мне понравилось очень, меня зацепило, ужаснуло, тронуло, потрясло, но... эти ощущения мне кажутся какими-то неполными, прервавшимися. Мариенгоф был слишком краток - это мне и понравилось, и огорчило одновременно.

Бритый человек.
Титичкин повесил своего друга. Интересно.