L'enfance d'un chef

...в сущности, его всегда затрудняла жизнь, этот громоздкий и бесполезный подарок, который он держал в руках, не зная, как с ним быть и куда поставить.

Люсьен относился к себе бережно, чтобы не тревожить ту великолепную и опасную душу, которую он в себе открыл. Теперь он знал ей цену и боялся её жутких пробуждений. „Мне страшно себя“, – думал он.

Я потратил свое время на сожаления о том, что родился на свет.

... он изредка отрывался от чтения и, устремив глаза в какую-то неясную даль, начинал размышлять: итак, ему снова предлагают выбрать характер и судьбу, способ избавиться от неистощимой болтовни своего сознания, предлагают метод, чтобы определить, кто же ты такой, и оценить себя по достоинству. И конечно же гнусным и похотливым чудовищам Фрейда он предпочел бы то пропитанное деревенскими запахами бессознательное, которое дарил ему Баррес.

Он посмотрел в зеркало: он надеялся увидеть на своем лице то непроницаемое выражение, которое так восхищало его в Лемордане. Но зеркало отразилолишь щуплое надменное личико, которое совсем не казалось грозным. "Я отпущу усы", - решил он.

Люсьену стало почти страшно, он чувствовал себя слишком великим. Столько людей ждали его во всеоружии: и он был и навсегда останется жадной надеждой для других. «Вот что значит "властитель"», – подумал он.

«Там, где я себя искал, – подумал он, – я не мог себя найти». Он добросовестно произвел тщательный учет всего, чем он б ы л. «Но если бы я не должен был стать тем, что я есть, я был бы не лучше этОГо маленького жидка».

Оба они пришли к одному мнению: таких женщин нужно иметь, потому что нельзя же оставаться невинным до самой женитьбы, и потом они не были ни корыстны, ни заражены, но было бы ошибкой к ним привязаться.

«Я спрашиваю себя, почему я существую?» Он был здесь, он переваривал пищу, он зевал, он слушал дождь, барабанивший по стеклам, с ним был этот белый дымок, растворявшийся в его голове: а что дальше? Его существование было нелепым, и ответственность, которую он позже возьмет на себя, едва ли будет достаточна, чтобы его оправдать. «А вообще-то я не просил, чтоб меня родили».

"Я слишком дотошен, – подумал он, – я слишком себя анализирую".

«Я ничего не знаю, – думал он, – но это потому, что меня ничто не замарало. Берлиак увяз по уши. Я же могу непенести немного неуверенности: это выкуп за чистоту».

Весь вечер она часто ерошила ему волосы на затылке, называя маленьким фашистом.

Первая заповедь, - сказал себе Люсьен, - не рыться в себе; нет более опасной ошибки.

„Я один! – стонал он, заламывая руки. – У меня нет никого, кто мог бы дать мне совет, сказать, на правильном ли я пути!“ А если он пойдет до конца, если по-настоящему будет культивировать расстройство всех чувств, не уйдет ли у него почва из-под ног, не погибнет ли он?