Дама из Долины

— Ты собираешься играть Рахманинова? — спрашивает он.
— Да. Второй концерт.
— Чтобы выйти из депрессии? Как сам Рахманинов, который писал музыку, находясь в глубокой депрессии, и вышел из неё только благодаря своему психиатру?
— Николаю Далю? Да, именно так.
— А ты знаешь, что именно профессор Даль сказал композитору?
— Нет.
— Он сказал, что человек должен нравиться самому себе, должен обладать хоть каплей самоуважения, иначе он не сможет творить.

Способность примириться с настоящим. Способность чувствовать, что ты в состоянии сделать правильный выбор.

Стоит июнь. Лето 1971 года. Сирень уже отцвела, но расцвели другие цветы. Маргаритки и герань. Лобелия и хризантемы. Кусты роз на ухоженных клумбах у кирпичных стен. Яркое великолепие жизни. Солнце светит до самого вечера. Это так грустно.

— Ты знаешь, что он посвятил этот концерт своему психиатру Николаю Далю?
— Моего психиатра зовут Гудвин Сеффле. Он еще не заслужил никакого концерта.

В жизни каждого человека всегда есть место для Моцарта.

Я в полной растерянности стою над ней.
— Думаешь, это злая воля каких-то темных сил? — спрашиваю я наконец.
Она поднимает на меня глаза, белое как бумага лицо искажено гримасой.
— Нет, они ни при чем, — говорит она с беспомощной улыбкой, вытирая с лица кровь. — Неудача, склонность без конца ошибаться кроются во мне самой.

Наконец я нашел что-то давнее и любимое, хотя и совершенно новое

Эти дни на всю жизнь остались у меня в памяти, как пятна на окне. Иногда я только их и видел. А иногда мог смотреть сквозь них, и тогда, словно лишая пятна их значения, мне открывался вид из окна.

— Ты и твои друзья по классической музыке гонятся за совершенством. Но если совершенное существует, то ни для кого из нас уже не остается места. Думай лучше так: то, что я сделал сегодня, я сделал хорошо. В другой день я, может быть, сделаю лучше, а может быть, хуже.

- Нет ничего легче, чем найти друг друга в музыке, - бросает она.

Горе не дает мертвым умереть.

Он научил меня главному:чтобы создать что-то значительное,человек должен хотя бы немного нравиться самому себе.

— Нам нужна дисциплина, но нам нужен и хаос. Моя мама была человеком порядка. Она каждый день ходила на работу. Каждую субботу утром мыла весь дом. Но воскресенье принадлежало ей. Тогда она пила. Праздновала конец недели. И слушала Баха, включив звук на полную громкость. Тогда она выливала на отца весь яд, скопившийся в ней за неделю. Она как будто сознательно жаждала потерять над собой власть. А если этого не случалось, в доме нарастало напряжение, которое рано или поздно вырывалось наружу.

До поры до времени решение покончить с собой является частным делом человека. Но как только он оказывается в руках врачей, все меняется. Общество хочет, чтобы все жили как можно дольше. Смерть слишком важна, чтобы решение о ней можно было доверить какой бы то ни было личности.

— Господи! Ты играешь на скрипке?
Она делает веселый жест.
— Соната ля мажор. Лучшая из всего, что написал Брамс, — продолжаю я.
— Я любитель, — говорит она. — Играю только для себя.
— Если на то пошло, мы все играем только для себя.

Неожиданно я вспоминаю Кьелля Хиллвега, который говорил об улыбке сквозь слезы. Эта музыка рождена скорбью, но эта скорбь не переходит в отчаяние.

«Свободе тоже нужно учиться. Способности сделать выбор. Осмелиться ступить в неведомое.»

«Я вспоминаю слова Ницше ... : «Горе говорит: умри! Но тоска заслуживает вечности. Глубокой, глубокой вечности».»