Китайские тени

Китайские тени.. русские тени. Тени танцуют в пещере Платона. Интересно, если бы я умер и оказался в условной Пещере Платона и «пещера» была бы памятью моей о мире и я бы там, как в детстве, шаля, делал бы руками — тени зайчиков или травки. Это как-то отразилось бы в мире реальном? Может солнечный зайчик улыбки моего смуглого ангела во сне, нежно просиял бы? Или рука её милая, во время сна, почесала бы свой носик, не менее милый?

Я к тому, что… если бы у меня было 2 жизни, я бы с радостью покончил с собой (не из-за любви: это если бы у меня была одна жизнь. Что я и делал уже). Из-за чего? Из-за насилия над красотой искусства —  другими людьми. Я до сих пор не понимаю, почему есть термин — синдром Стендаля (Стендаль, будучи в музее, так исполнился красоты перед картиной смуглого ангела, что упал в обморок), но нет синдрома, когда от варварского или грубого отношения к искусству, насилия над красотой, человек бы падал в обморок. Может в мою честь назовут? Синдром Лаонова. Или проще — синдром Саши.

Это и правда ужасно. Ужасно, когда варвар, вонзает нож в картину. Но не менее ужасно, когда нож — ментальный. А значит он проникает ещё глубже. Вы можете представить себе, если бы на Голгофе было три креста, и у ног  распятого Христа.. кто то ел бы чебурек? А есть чебурек в филармонии, когда играет Дебюсси или Рахманинов? А перед картиной Рафаэля или Уотерхауса?

А ведь многие кушают, и когда читают (грешен!!! я иногда люблю кушать во время просмотра фильмов, и порой мне стыдно до безумия, что я ем печенье за просмотром Тарковского или Бергмана. Но я стараюсь не есть в трагические моменты и даже.. прячу печенье и коржик! Господи, коржик, ты то тут откуда взялся, милый? Выдал меня с ушками..). Многие вообще путают еду и искусство: набивая утробу — красотой или фактами. Мне от этого больно и хочется умереть (не всегда. Я же не идиот… хотя — синдром Саши, звучит так, словно это весёлая разновидность идиотизма).

Название мемуаров ИвАнова, уже намекает на то, что это — тени воспоминаний, печальные арлекины воспоминаний. ИвАнов вообще, незаметно создал новое искусство, которое все проглядели: импрессионизм воспоминаний. Как в своё время смеялись над Моне: ну какие к чёрту синие тени!! Ты идиот, Моне? У тебя синдром Саши? Так и над ИвАновым глумились и обвиняли в клевете и недостоверности фактов. А что есть истина? Особенно в воспоминании, которое быть может есть более реальное вещество, чем — время? Разве не арлекинские тени — всё, что происходит тут на земле? Разве душа не томится по чему-то более реальному, что превышало и искупало бы лживую реальность жизни?

Например: если поссорились мужчина и женщина, но женщина, постеснялась подходить первой, мириться, но в душе своей — она подходила 1000 раз за эту ночь и по уровню чувств, высшем уровне, выше этой глупой реальности, и мирилась и душу рвала себе и переживала и прожила в эту ночь — лет 10. Спрашивается, что более реально? То, что она не подошла, или как она прожила это событие в душе? Иногда, преклонение перед реальностью и голым фактом — это самое позорное и тайное рабство. Плебейство. Реальность часто двоится двумя истинами, как и сердце влюблённого человека: который любит.. двоих.

Без понимания этой истины, соприкосновение с искусством или мемуарами — преступно. Перекрестившись, как в детстве, перед тем как спускаться в тёмный подвал (ах эти чудесные прятки в детстве!) или перед тем как нести маме школьный дневник (что страшнее??), я заглянул в рецензии на Китайские тени. Ужасных рецензий не было. Были милые рецензии. Но.. мне всё равно чуточку захотелось умереть (да, синдром Саши). Кто-то может пошутить: Саша.. а это связано с рецензиями? Или вам просто, вдруг захотелось умереть? Ну разумеется связано! В одной милой рецензии меня резанули слова: Иванов собрал прелестные анекдоты о писателях и..

Господи.. как больно это читать. Может глянуть на милое фото моего смуглого ангела? Как Стендаль, грохнусь в обморок от избытка красоты. Не смерть, но.. милый «пробник смерти». Кто-то спросит, не унимаясь: Саша.. а на фото, ваш смуглый ангел… утром, в постели, без макияжа? Ну разумеется.. но она без макияжа ещё прекрасней.

• Потому и в обморок падаете?
• Да.

  …..

  Так, прошло 10 минут. В обморок я не упал, но попил чудесный малиновый чай с коржиком.

Дело в том.. что прочитав Китайские тени, Марина Цветаева была — в гневе. Речь шла о создании Мандельштамом стиха — Не веря воскресенья чуду. Иванов создал дивную икону печального ангела-арлекина, непоседу, с несчастной любовью, бредущего вдоль берега моря, под смех мальчишек: он был влюблён в какого то смуглого ангела, жену армянина, богача. А сам умирал от голода. Цветаева, в своём эссе, стала доказывать.. что этот стих — посвящён именно ей, а не какому то смуглому ангелу.

С одной стороны, Марину можно простить. Тут её ослепила ревность. Да и любовь между ними была (между Мариной и Осипом). Если не ошибаюсь, жена Осипа, Надя, потом вспоминала, когда её спрашивали, не ревнует ли она спустя года, к Марине, что она была первой женщиной Осипа? Она улыбнулась: что вы? Спасибо Марине! Кто как не она могла научить Осипа — любви?

С другой стороны, в эту же ловушку попала и Ахматова. Нет, Осип не ей посвящал этот стих. Хотя реальность двоится, как и сердце человека. Она обиделась на другое: Иванов описал в улыбчивых красках, как Ахматова устроила вечер своей поэзии после многих лет молчания. Пришли все. Вечером, пришла за билетом какая то женщина скромная. Спросила билет. Ей сказали — кончились.

• Все? — Расстроилась женщина. — и даже для меня нет?
• Нет.
• Ну тогда я ухожу? Но учтите, я не вернусь. Концерта не будет.
• До свиданья.

  Спустя минуту, кассирша узнала, что это была — Ахматова, и бросилась к ней.

Знаете чем прекрасны такие мемуары, где люди выглядят не как гипсовые истуканы на школьных пыльных полочках, а живыми, в 4-м измерении событий, отражённых в душах тех или иных людей: событие, отражённое в душе Достоевского или Цветаевой, пусть и недостоверно, более реально и близко к Богу, нежели голое событие, само по себе. Помните, как в фильме Балабанова — Брат, Данила помогал брату разрулить ситуацию и с бандюгами засел в какой-то квартире, «пася» одного человечка? Эта квартира — ад, не его жизнь, ложная его жизнь, хотя и реальная, и в этой квартире скоро убьют человека. И вот, звонок. Он открывает дверь (пистолет прячет за дверью), и видит, что это его любимый музыкант. Просто он ошибся дверью, и его зовёт милый голос — этажом выше.

Кто-то фукнет: нет, это не интеллигентское кино, там убийства и секс и наркотики и… И моё веселое русское слово в ваш адрес, кто так думает. Потому что тут — русское кватроченто в стиле Фра Анжелико: у Данилы болит голова и он идёт наверх, по ступенькам, словно в рай — спиритуалистическая смерть — квартира-рай, и там он видит своих милых друзей: друзей его души, тени своей подлинной жизни: его любимые музыканты играют его любимые песни, уютно пьют водочку, играют в бильярд. Он просит разрешения: можно я тут посижу чуть-чуть?

Вот так и мемуары Иванова: хочется посидеть душой в этом уютном месте, где жив милый Осип Мандельштам, жив Гумилёв, ещё не расстрелянный: он был в Англии, на момент революции, он мог остаться жить там.. просто, жить. Его спросили: Николай, ты куда? В Африку, охотиться на львов? На войну?

• Нет, в Россию. Большевиков я ещё не видел. Не думаю, что это будет опасней охоты на львов.

Зима. Возражения Осипа становятся всё прозрачнее.. Гумилёв увлечен и смотрит на небо, облака.. И тут.. на его колени падает замёрзший Осип. Его дома откачивают, растирают спиртом.. Но спасителем себя провозглашает один человек: он просто поднёс трёхрублёвку к лицу Осипа. И Осип — ожил. Было ли это на самом деле? Было, но наверно не всё. Это было мило? Реально, чисто духовно? Да. Иванов — гениальный поэт, и он как никто знал, что события порой могут развиваться в нескольких реальностях, интерпретациях реальности. Где-то, всё было именно так.

Или вот ещё. Иванов описывает в паре строчек, зарницу воспоминания: поэты устроили частное издательство, для «своих», и туда присоседилась некая женщина, с сединой, пухленькая. Не совсем поэт, но стихи пописывала. Она — врач. И вот, вышел первый номер журнала, со стихами поэтов. Все листают жадно.. ищут.. так же жадно и прелестно, сумасшедшие порой ищут себя в зеркале: это веточка, облака.. синичка, травка… А где же я, господи! Меня нет!! Может я — травка? Синичка? Ну не вон та же старушка-уборщица!!

В общем, наша пухленькая женщина с сединой, загрустила, покраснела как гимназисточка: её стих — урезали. К ней подошёл Гумилёв и ободрил её: Вера, так даже лучше, вы не находите? Ваш стих только выиграл от этого.

• Вам виднее, Николай Степанович.

Почему я остановился на этом неприметном эпизоде? Потому что в нём проклёвывается — мучительный рай. Этот рай — Верочка. 99 % читателей, прочитав пару строк об этом, в книге Иванова, мило улыбнуться и продолжат читать. И никогда не узнают, что это за Вера Гедройц. А я как рентген считываю всё это… для меня это всё родные люди. Верочка, Иванов… С детства. У меня в юности не было друзей и я искал их среди мёртвых: среди поэтов Серебряного века, даже малоизвестных, о которых не слышали многие литературоведы. Скажу о Верочке я, вместо Иванова.

Это была удивительная женщина. Она была гениальным хирургом, в первую мировую и в гражданскую, она ушла добровольцем на фронт, спасала солдатиков под ливнем огня. Она очень хотела быть поэтессой, писала стихи.. не очень хорошие (хотя одно у неё — есть, дивное: Не надо. Ещё есть прекрасный стих, написанный под впечатлением от гибели Есенина, так и называется: Сергею Есенину). Она хотела, как мотылёк, от ужаса реальности, — к чему-то светлому прильнуть.

Но как и многие гениальные поэты, она не замечала, что небесная поэзия у неё не в стихах, а — в жизни её, в любви. У неё был синестетический сдвиг, как у многих поэтов, но не в слове, как у Набокова или Толстого, а — в любви. Она любила — женщин. Во Франции, она жила с одной женщиной, в разводе (дети были). Потом грянула война. Она рванула в Россию. Ждала и томилась, когда любимая приедет к ней. Приехало — письмо. Словно душа без тела. В письме говорилось, что они не смогут быть вместе. Прости.. люблю. Вечный ад, в общем, знакомый многим.

Вера пришла в ночную смену в госпиталь и, не долго думая, взяла у солдатика пистолет выстрелила себе в грудь. Её чудом спасли. Потом снова фронт и сотни спасённых ею мальчишек. Потом она жила в Москве с другой женщиной (тоже, с детьми, чуравшихся её, называвшую себя в мужском склонении), с ней же, скрывалась в киевском монастыре, в катакомбах, во время революции, и с ними скрывался монах. Прям утраченная поэма Перси Шелли: две влюблённые женщины, монах с ними, как ангел.. Она спасла жизнь этому монаху.

Верочка чем-то напомнила мне удивительную женщину 19 века — Миссис Мейсон (я на лл писал о ней статью - Маргарет Кинг). Она была воспитанницей матери Мэри Шелли и подругой самой Мэри Шелли и Перси Шелли, и именно она спасла Мэри от гибели, когда после выкидыша, Мэри не могла остановить кровь и Перси понёсся сквозь ночь и дождь, по скалам, к ней, и узнал (она была тоже, врач, и тоже, как и Вера, носила мужскую одежду.. правда, лишь в Германии, где тайно училась на врача: тогда женщинам нельзя было учиться.), что нужно положить её в ванную со льдом, что Перси и сделал, перенеся почти уже без сознания Мэри, в ванную со льдом. О таких женщинах как Верочка и Миссис Мейсон, нужно снимать фильмы.. а о них никто не знает. Безумно больно.. Перси Шелли посвятил миссис Мейсон - удивительную поэму - Мимоза (Чувствительное растение).

А когда Вера тяжело заболела и умерла в одиночестве… её похоронили у монастыря, и с ней рядом, потом похоронили этого монаха. Это же чистая поэзия! Это — равно стихам Блока, Мандельштама! Кто-то может нахмуриться: нет.. женщин любила. Не моё это. Не понимаю. Отклонение.. Есть лишь свет любви и поэзии. А подлинное извращение и отклонение — это равнодушие, грубость, нелюбовь.

Тональность мемуаров (кстати, небольших), и правда похожа на то, как если бы вы зашли к другу, а он лежит на диване, закинув ноги на стену, и медленно что то перебирает на гитаре, и с тобой беседует с какой-то прищуринкой сердца, памяти.. Но чем больше ты у него сидишь, тем более отчётливей становится мотив, берущий за душу. Эти очерки писались несколько лет и заметно, как ближе к концу, уже более зрелый Иванов, словно бы расправляет смуглые крылья ангела. Это видно даже по стилю. На страницах появляются, как на балу Воланда — дивные персонажи, в обнажении их судьбы.. озябшей и бесприютной (в этом тайная прелесть мемуаров Иванова, он как бы ласковым светом крыл, овевает своих персонажей, ещё счастливых.. говоря им: ваши дни уже сочтены. Бедные вы мои. Просияйте же хоть улыбкой события, перед тем как погаснуть.. И событие словно бы обнимает их нежно, перед тем как и оно.. умрёт.).

Появляется таинственная баронесса Траубе  — редаткорша в книжном издании, принимавшая посетителей — в гробу, со змеями. Появляется некий таинственный денди в мехах, миллионер, устроивший в своей спальне храм красоты: стоят портреты Уайльда, Перси Шелли, Бальмонта. Свечи горят.. Он пишет роман — Путь в Дамаск. Возле него, как бледные мотыльки, вращаются юные поэты.. да он и сам — юн. Но всё это — мираж. Русские тени. Вечером, звонок в дверь. А там — мужичок в замызганной шапочке.

Это его отец. Купец. Отправили сына на учёбу в консерваторию… а он все деньги промотал. Представился миллионером. Вот что значит, испанский стыд. Как мне было стыдно за него.. кажется, я даже нашёл и город в Испании и улицу и дом, как средоточие этого стыда. И внимательный читатель не будет спешить перелистнуть страницу. Он вспомнит евангельскую легенду о Савле, гонителе Христиан, который ехал в Дамаск и ему в столпе света явился Христос и он упал с лошади и… раскаялся. И стал — апостолом Павлом. Для этого несчастного денди, свет искусства — был светом Христа, он манил его, в сторону от лживой и жестокой жизни. Пусть и нелепо, но он шёл на этот свет. И сгорел.

Да, это наверно тайная нотка мемуаров: все, все бесприютные души летят на свет искусства: и военные, и врачи и авантюристы, и одинокие женщины в браке.. Словно их жизни — это китайские тени, ложь и кривляние, а они хотят — жить!! Один милый пошляк, в шубе норковой, заманил к себе Иванова домой. Похвастаться «роскошью», вином дорогим и т.д. Но за это была расплата… нет, не бойтесь, не насилие сексуальное, но почти столь же ужасное: этот человек стал читать Иванову.. свои стихи.

А потом, как бы между прочим, пригласил в спальню (не переживай, читатель, сексуального насилия не будет. Хотя.. когда читаешь плохое творчество, это ведь почти как сексуальное насилие: тебе тра..ют мозг). Над постелью, над головой, на трёх тонюсеньких ниточках, висела мраморная лампада. Она в любой момент могла зашибить спящего. А он с грустью сказал Иванову, как бы прочитав его мысли: а и пусть. И вот, улыбчивое воспоминание, как мотылёк, разрывая бинты кокона, становится почти библейской притчей.

С Достоевщинкой. Может.. этот несчастный, который и сам сознавал свою пошлость, привёл Иванова, чтобы тот увидел его — боль и ад, с которым он живёт? Иной раз друг, или подруга, приходят ко мне, подходит к книжной полочке… и мне стыдно. Словно вся душа моя обнажённая видна, вся моя боль и надежды мои, и я не знаю, дадут ли мне пощёчину, или обнимут нежно и прижмут к груди.. Иванов словно бы нежно прижимает своих героев к груди.. воспоминаний, к свету воспоминаний.

Есть что-то обречённо-райское, когда читаешь о том, как в голодном Петрограде, простые пирожные, были для мужчин и женщин — как причастие, как живая память о подлинной жизни. А что есть подлинная жизнь, как не китайские тени? Иванов описывает дивную вечеринку тех милых лет, на которой одного человечка, милого, но нелепого, безответно влюблённого в одну смуглую Кармен (у него был дефект речи: я тебя люлю..), его милые друзья, напоили и.. побрили наполовину его голову и выкрасили череп в зелёный цвет, а на лице проставили вопросительные знаки из синей краски, и тулуп его разорвали на ленточки и разукрасили тузами, как у каторжного, и вот такое чудо юдо, выпустили в ночь, блуждать. На него наткнулся городовой и чуть не помер от страха. Может так и выглядит — любовь безответная на земле? Вот именно так!!!

Вспомнились мои вечеринки в молодости, как выпивший друг дремал на диване.. а я с приятелем, нежно помадил ему губы, ресницы тушью подводил. Иногда засыпал я. Шёл к любимой своей, домой… красивый, с вишнёвой помадой на устах, с накрашенными ресницами.

• Саша, ты где был?
• С друзьями.. не волнуйся.
• У тебя засос на шее и помада!

• Хм.. это Сергей. Не переживай.

Завершить рецензию хочу на светлой, райской ноте. Однажды, Гумилёв ехал в трамвае (заблудившемся?). Это было после революции, и он заметил, как его бывший кучер, едет — зайцем. Его схватили. Гумилёв не побоялся, подошёл к людям в форме, и властным тоном, показав удостоверение — поэта (мелькнуло что то алое в руке. Если не ошибаюсь, в каком то фильме с Виктором Цоем, он так же взял на понт и показал — красную пачку сигарет).

Он знал, что те толком не умеют читать. Но он сказал, что он — председатель (не сказал, что  — в кружке поэтов). И те отпустили кучера. Так он спас жизнь ему. Поэзия, спасла жизнь человеку! Вот бы так в жизни, правда? Поехать бы в Москву.. вместо денег —  показывая ангелам и не только, в самолёте, в такси,  — стихи о тебе, моя любимая, и к тебе подняться на 23 этаж и показать стихи о тебе — твоему любимому, сказав: я не могу жить без смуглого ангела. Пусть я и зайцем еду по жизни, в любви.. но я не могу жить без неё! Самой прекрасной женщине на земле! Я поэт. Хотите.. я буду любить и вас? Только разрешите мне хотя бы раз в месяц просто прижиматься губами к милым ножкам смуглого ангела! Я могу и к вашим ногам прижаться губами… а потому и к её. Чтобы вы поняли, что в этот нет греха! Я не могу жить без неё… и дышать не могу. Я поэт. Я солнечный зайчик любви. Я травка, я тень зайчика в пещере Платона..

- Милый, кто там?

- Соседка за солью зашла..

В Петербурге мы сойдемся снова, Словно солнце мы похоронили в нем.

Георгий Иванов пишет так, что ты буквально проваливаешься сквозь тонны лет и вопреки слову "невозможно", оказываешься именно там, в быту литературных серебряных будней. В те дни, когда было мало пищи насущной для тела, но ее с легкостью повсеместно заменяли пищей для ума. И литературная среда в этом плане всегда была в передовице. Каково например такое дружеско-профессиональное упражнение:

Наиболее прославленные, из стихов этого рода, по за­данию должны были соединять классическую простоту формы с истинно античной просветленно-глубокомыслен­ной глупостью. Ветер с окрестных дерев срывает желтые листья. Лесбия, о погляди — фиговых сколько листов! ИЛИ Сын Леонида был скуп. Говорил он, гостей угощая: «Скифам любезно вино, мне же любезны друзья».

Сейчас такие импровизации ценятся в стенд-апах, а сто лет назад - в стихах, и это заставляет побурчать как бабка на лавке относительно обеднения духовности и обмеления литературы. Мне кстати понравилась идея стихов с обобщённым названием "Жора", там даже примеры есть. Попробуйте угадать, в чем принцип задачки:

Обжора вор арбуз украл Из сундука тамбур-мажора. «Обжора, — закричал капрал, — Ужо расправа будет скоро...»

В Петербургских зимах больше персоналий и конкретных эпизодов с ними связанных, в Китайских тенях мне показалось больше общего антуража и настроения, общих впечатлений о тех или иных начинаниях или темах, которые вдруг вспомнились автору в рамках общей картины воспоминаний о литературной среде заданного периода. Но и тут лица есть, помимо общих воспоминаний мелькают сцены с разными известными личностями. Запомнился эпизод с Уэлсом (очень политически злободневный тогда), Луначарским, много Гумилева, Мандельштама (который к слову совершенно не понравился по характеру и поведению), немного Ахматовой, и масса совершенно невообразимых множественных малотиражных альманахов, журналов и сборников, которые основывали и забрасывали тогда с невероятной легкостью. То есть в Зимах - конкретные лица, двигавшие литературную мысль, а в Тенях - целые категории, но и то и другое последовательно создает непередаваемую иначе бытность того сложнейшего десятилетия и я бы рекомендовала читать обе книги, они в целом не зависимы друг от друга, но прекрасно дополняют и оттеняют одна другую.

Поэты Серебряного века, которых принято называть второстепенными оставили первостепенные мемуары. Или первостатейные, назовите, как хотите. Отличные мемуары, одним словом. Заметки Георгия Иванова поначалу возмущают: как же так, над Чуковским надсмеялся, мейерхольдовский "Балаганчик" не оценил. Потом понимаешь, и посмеялся по делу, и то, что гения легонько щёлкнул по носу, извинительно. В конце концов Мейерхольда признают и понимают далеко не все. Зато Иванов хорошо понимает поэзию и поэтов. Рассказывает точно, ёмко и про картонный нос Гумилёва, и про лиловую цаплю Блока и про ангельские глаза аптекарского ученика Мандельштама. Пишет с огромной любовью, с личным участием, благо, всех близко знал и со многими дружил. Не пытается примазаться к чужой славе, но и не принижает себя, мол, где уж нам уж. Старается выделить в каждом характере базовые, ключевые, определяющие личность черты. В общем, редкий случай: красивая книга о красивых людях.