Иностранец Ее Величества

Увы, теперь в повседневной английской жизни знаменитого файф-о-клока уже практически не существует. Помню, как огорчались гостившие у нас родственники, просившие отвезти их вкусить чайку именно около этого заветного времени и обнаружившие, что в нашем городе (а он не такой уж маленький, население перевалило за сто пятьдесят тысяч) практически все чайные заведения закрываются в 16.00, в лучшем случае — в 16.30! Правда, чай теперь могут налить и в пабе; когда я впервые приехал в Англию лет двадцать назад, это считалось извращением. Да и сейчас, в общем-то, тоже: не за чаем вовсе в пабы англичане ходят… В центре же Лондона многие заведения работают допоздна, и там вам продадут что угодно: хоть чай, хоть кофе, хоть горячий шоколад. Но тут все-таки в основном расчет делается на туристов.
Аутентичный afternoon tea можно теперь отведать только в дорогих отелях и чайных комнатах высшего класса. И ныне отбоя нет от желающих вкусить сей «полдничный чай». В лондонские «Риц», «Савой», «Уолдорф» без предварительного заказа и не попадешь, да и обойдется это мероприятие вам не дешевле, чем полновесный ужин в каком-нибудь менее помпезном месте.
Но зато вы увидите и испытаете традиционное чаепитие таким, каким оно издавна практиковалось английской знатью.
Официант торжественно принесет многоярусный, высокий поднос-вазу (по-английски — multi-tier stand). На нем, на трех разных уровнях, на серебряных тарелочках будут разложены крохотные бутерброды с ветчиной, сыром, огурцами и малюсенькие пирожные. И, разумеется, непременный атрибут, введенный с самого начала Анной Бедфордской: знаменитые английские «сконы» (scones) — специальные плоские круглые булочки, подающиеся со сгущенными топлеными сливками (clotted cream) и джемом. Отсюда еще одно название такого чаепития — cream tea, «сливочный чай».
Об этих самых сливках надо сказать особо: они изготавливаются в результате довольно длительного и сложного процесса топления и сгущения, а потому коренным образом отличаются от более распространенных в наши дни элементарно взбитых сливок. Увы — о времена, о нравы! — во второразрядных заведениях вам вполне могут подсунуть со сконами именно их, но по английским понятиям — это настоящая профанация!
И конечно, сам чай будет замечательным — какая-нибудь сложная, фирменная смесь, в которую могут входить, например, Дарджилинг и несколько недешевых южно-китайских сортов. А еще того пуще, могут предложить очень дорогой Single Estate Tea — то есть чай, собранный с одной плантации, с каких-нибудь уникальных кустов столетнего возраста. Одна славная смесь носит имя королевы Анны. А вот когда-то очень популярный сорт под названием «Принц Уэльский» в Англии теперь практически не найти, видимо из-за негативных исторических ассоциаций. (Зато его по-прежнему любят в Канаде и Австралии.)
Дело в том, что эта смесь была изобретена специально для наследника престола принца Уэльского Дэвида, который стал затем королем Эдуардом VIII, но процарствовал всего десять месяцев в 1936 году, а затем был вынужден отречься от престола, даже не дотянув до коронации — из-за своей скандальной связи с американкой Уоллис Симпсон. Вот какие бывают любовные драмы: не то что в Китай уедешь, но и от престола отречешься…
Вместе с принцем в опалу попал и его любимый чай… А жаль, любопытно было бы попробовать.
При сегодняшнем напряженном ритме жизни британцам, впрочем, не до церемоний, и чаще всего «каппа» наполняется каким-нибудь элементарным массовым сортом и разбавляется молоком. И сопровождается не изысканными угощениями, а одним скромным печеньицем. Но по-прежнему представить себе британскую жизнь без «чудесной чашки» невозможно.

Британцы — мировые лидеры по потреблению чая, и он действительно играет здесь особую социальную роль. Но появился этот напиток на островах относительно недавно, в XVII веке, когда король Карл II женился на португальской принцессе Екатерине Брагансской, и та принесла с собой обычай регулярного чаепития, как раз вошедший в моду у нее на родине. Король был любвеобилен, бесконечно менял фавориток (признав в итоге своими четырнадцать незаконнорожденных детей), а бездетной королеве оставалось лишь утешаться обильными чайными церемониями. И вот парадокс: в современной Португалии чай пьют не часто, население явно предпочитает ему кофе. Получается, что португальцы заразили страстью к чаю англичан, а сами давно уже вылечились.

Английская страсть к чаю удивляет не только жителей континента, но и заокеанских кузенов. Известный американский очеркист и путешественник Билл Брайсон изумленно отмечает в своих «Заметках с маленького острова», что ни в одной другой стране мира он не видел такого: чтобы появление некоторого количества горячей воды, окрашенной сушеными листьями некоего тропического растения, вызывало бы такой неподдельный восторг, такое предвкушение и радостный блеск глаз. Брайсон наблюдал, как отставной полковник в пансионе потирает руки при виде «прекрасной чашки», у других щеки покрывает румянец, словно перед любовным свиданием. Хозяйка пансиона осознает свою власть над постояльцами и торжественную важность момента. Вот оно, главное событие дня для исстрадавшихся душ!

После окончания популярной телепрограммы или напряженного футбольного матча в английских городах отмечается странное явление. Сначала потребление электроэнергии ощутимо падает — миллионы людей выключили телевизоры. Ну, это понятно. Нечто более загадочное происходит несколько минут спустя, когда общий расход электричества и газа вдруг снова резко взмывает вверх.

Что случилось? Те же самые миллионы одновременно включили газовые плиты и электрочайники, кипятят воду. Минувший эмоциональный момент надо запить — заветной чашкой чая, разумеется.

В культ этого напитка в Англии трудно поверить, пока с ним сам не столкнешься. В романе «Английские правила» я, с долей художественного преувеличения, писал, что в Англии есть только две вещи, неподлежащие осмеянию или умалению, две неприкасаемые святыни — Ее Величество Королева и чашка чая. Причем это великое словосочетание, «чашка чая», сокращается в разговорном языке до короткого забавного «каппа», и непременно должно сопровождаться эпитетом «nice» — то есть милая, чудесная, приятная.

Брат Джим знаменит тем, что имеет обыкновение расхаживать по городу в египетской феске и в женской шубе. Зачем? А веселья ради (for fun!).

Эксцентризм — тоже часто на грани ненормальности, но именно на грани. Он менее продуктивен, но и менее опасен, и для общества, и для самих эксцентриков. Еще одно определение: «Эксцентрик — человек, находящийся на грани допустимого, он эту границу испытывает и пытается расширить».

Из эксцентризма проистекает и абсурдный английский юмор, который и сам по себе тоже знак свободы.

Есть ли связь между эксцентричностью и джентльменством англичан? Без сомнения. Каждый истинный джентльмен хоть немножко, но эксцентрик. В свою очередь, настоящие эксцентрики, как правило, джентльмены.

Помню свое первое Рождество в Англии: меня вдруг позвали на семейный рождественский обед сразу два человека – главный редактор газеты «Файнэншл таймс» и один из руководителей компании – издателя той же газеты. В результате я пообедал в Рождество у одного, а на следующий день, в так называемый «день коробок» – у другого. Тогда мне это показалось приятным подтверждением интереса ко мне, к «Известиям», которые я в то время представлял, и к России. Насколько это было необычно и оригинально по местным меркам, я даже не догадывался. В Москве-то в те времена считалось более шикарным делом пригласить в ресторан, а домой звали больше по бедности. Ну и по дефициту хороших ресторанов тоже.

Но тут все оказалось наоборот.

Один наш соотечественник – человек очень одаренный – пробился в известную транснациональную финансовую корпорацию в Лондоне. Занимал там немалый пост, кажется директора по Восточной Европе. В первые мои месяцы и годы в Англии он меня очень поддерживал, то и дело звал в гости и так далее. И вдруг однажды обмолвился: гады все-таки эти англичане. В рестораны приглашают все время, а вот домой – никогда.

Я удивился, но потом узнал, что его случай был типичнее моего. Хотя надо учесть и разницу в среде общения. В Сити вообще-то общаются больше в ресторанах и барах. Но и для многих других слоев характерно дома собираться в основном с семьей или с какими-то уж совсем близкими людьми. И уж тем более – на рождественский обед.

Так что то мое первое английское Рождество было, конечно, совершенно нехарактерным случаем. И хотя интерес ко мне, моей газете и стране тоже сыграл свою роль, но главным было другое. Согласно вековой традиции считается очень хорошим тоном позвать на Рождество домой, в семью, кого-нибудь одинокого, скажем, путника, оказавшегося временно вдали от родной земли и от своей семьи. Я как раз подходил под все эти категории. И потому побывал в узком семейном кругу двух больших английских боссов. А в ходе застольного разговора как-то случайно вдруг выяснилось, что они-то двое друг у друга дома никогда не бывали! Ни одного раза! И это после доброго десятка лет работы в одной компании, находясь практически в ежедневном рабочем контакте!

Я был поражен, даже шокирован. И не решился спросить: почему? Вроде бы не враги же…

Теперь-то я понимаю: зачем обязательно ходить друг другу в гости? Разве не надоедают одни и те же лица на работе, чтобы еще и домой, в семью их непременно тащить? Нет, семья – это дело интимное. И пусть существует совершенно отдельно от служебных интересов, от которых дома нужно отдыхать.

Состоятельные люди, владеющие большими домами, имеют обыкновение устраивать регулярные приемы, коктейли и так далее. Но эти светские мероприятия тоже к семейной жизни никакого отношения не имеют. И там существует свой кодекс поведения, определенные правила, о чем можно говорить, а о чем нельзя. Что all right, а что – вовсе даже нет.

Дело это – передача земельной и прочей собственности через поколение – абсолютно легальное. И вообще для англичан очевидно: правовое государство начинается с того, что преступлением считается лишь прямое нарушение буквы закона. Осуждение же за некие намерения и цели (избежать налогов, например) невозможно, если в законе прямо и четко не прописан запрет на те или иные действия. Иначе, если позволить судам интерпретировать да экстраполировать и судить-рядить по «духу закона», «по понятиям», открывается широчайшая перспектива для произвола.

А потому легальная «оптимизация» налогов – это целая индустрия здесь, в Англии. А в языке существуют два выражения, которые нелегко перевести на русский: «tax-evasion» и «tax-avoidance». Переводить трудно потому, что они означают как будто одно и то же: «избегать уплаты налогов». Однако есть нюансы: первое выражение означает избежать незаконно, а второе – без нарушения законов. Заниматься первым – позор и тюрьма (или в лучшем случае чувствительный штраф). Второе же – дело вполне респектабельное, свидетельствующее о вашем уме, практичности и заботе о потомках. Значительная часть средств, сэкономленных на «tax-avoidance», как правило, идет на благотворительность. Таким образом, человек (не обязательно, кстати, очень богатый) участвует в управлении государством и обществом, перераспределяя наряду с правительством денежные потоки в пользу тех и того, что ему кажется особенно важным. Например, очень популярно жертвовать на лечение больных детей, на борьбу с сердечно-сосудистыми заболеваниями и раком, на помощь голодающим африканцам, на спасение бездомных собак и кошек, на развитие искусств и так далее и тому подобное.

Видимся и перезваниваемся мы с Уиллом нечасто. Но при этом он без тени сомнений называет меня своим другом. Мало того, как-то раз у него вырвалось: «Знаешь…»

Я вот написал: «знаешь», во втором лице единственного числа, и вдруг задумался, а действительно ли мы с ним на «ты»? Формально, наверное, да, ведь он же зовет меня «Андрей», а я его – «Уилл». Вот если бы он называл меня по фамилии и мистером, тогда это уж точно – «вы». А как иначе разобраться с двумя формами обращения? Ведь в современном английском слово «you» означает и то и другое: и «тыканье», и «выканье». Но с другой стороны, Уилл позволяет себе подтрунивать лишь над своими детьми и женой, а с нами, даже через двадцать лет после знакомства, по-прежнему подчеркнуто вежлив, деликатен, сдержан, даже церемонен, следит за тем, чтобы ни полутоном, ни полунамеком не задеть нашего самолюбия…

А потому мой вывод: нет, фамильярность в общении с ним невозможна. А значит, и в переводе, однозначно – «вы».

Так вот, однажды Уилл сказал: «Вы знаете, со времен моей работы в компании я сохранил только одного друга – вас».

Я был и польщен, и поражен. До своего ухода из компании Уилл годами работал в тесном контакте с десятками людей – британцев, между прочим. А другом остался только я, представитель чужой страны и культуры, вливающий в английские животы кислое болгарское вино, лишь недавно начавший понемножку что-то понимать в этой стране и ее жителях. И разбираться в том, что прилично пить перед обедом или ужином в закрытом клубе, а что – нет.

Но пишу я это все не для того, чтобы похвастаться, а для того, чтобы объяснить, что именно называется здесь близкой, особенной, доверительной дружбой. Обмен семейными визитами – по одному разу в год. И пара обедов в клубе… Правда, если умножить число наших встреч на двадцать, то набегает приличная цифра.