Солдаты мира

Он теперь смотрел вместе со всеми на карабкавшегося по опоре Климова. Капитана качнуло, он ухватился за Димин локоть и смущенно шепнул: - Знаешь, Дима, как страшно... И оттого, быть может, что Семаков в первый раз назвал его по имени, или оттого, что пришлось ему впервые помогать капитану в минуту слабости, или оттого, что так неожиданно оказались они в одинаковом положении, его внезапно захлестнуло чувство неловкости, вины - может быть, впервые в жизни - за непонятливость, за детское злословие, даже за то, что так у него все просто, в отличие от этого немолодого уже человека, за выкрики свои дурацкие на разборе капитанской разработки, за то, что он, если признаться, в подметки еще не годится Семакову, двадцать лет без страха и упрека вкалывающему не где-нибудь, а в ВДВ, прошедшему все в десантной разведке...

Ну вот, еще один прыжок, девятнадцатый, ничем не примечательный, детский какой-то. Зачем их только бросали! Размяться? Климов съел несколько горстей снега, вытер шапкой мокрое и, наверное, такое же красное, как у пробежавшего мимо Божко, лицо. Теперь надо как можно быстрее прибыть к месту сбора, где ждут с секундомером: следует все-таки подтвердить старый первый разряд. Занятый спешной укладкой парашютов, он услышал крик. Крик был не призывный, не Хайдукевича, а истошный, очень похожий на крик сломавшего в прошлом году ногу Костюкова... Они прибежали к опоре высоковольтной линии почти одновременно, группа приземлилась довольно кучно. Задрав головы, они смотрели, как беспомощно болтается на проводе кто-то, запутавшийся в стропах и капроне купола.

Климов и до службы знал, что в армии ему не будет плохо: садиться на голову он никогда не позволял. Но, к своему удивлению, вдруг обнаружил в себе склонность к спокойному деланию даже того, что у многих вызывало приливы бешенства или черного уныния: он усердно подшивал подворотнички, аккуратно заправлял койку, стоял у тумбочки дневальным, драил полы в казарме, мыл сортир. Он никогда не думал, что так легко сможет подчиняться своему отделенному. Объявляя ему в первые месяцы благодарности, сержанты называли это добросовестностью, офицеры - дисциплинированностью, но Климову было все равно, как это называют, он знал: это не требует каких-либо чрезмерных усилий воли, но жить, напротив, становится все проще и проще. И когда ему вручили отделение, он воспринял это спокойно: не изменился, остался прежним - терпеливым, ровным и злым. Злость его только иногда прорывалась. Внезапно. Окружающие считали, что это - вздорность. Так оно, наверное, и было.