I Love Dick

..искусство,как Бог или Народ, изящно до тех пор, пока ты можешь в него верить.

Разве не все письма - это письма о любви? С тех пор, как я начал писать тебе письма, Дик, я начал писать любовные письма. Я не знал того,что мои письма о любви были письмами к любви и что ими я редко пробуждал всю спящую мощь моих в общем-то подавленных эмоций.

И они решили,что любовь похожа на смерть, когда-то Рон Паджетт так же назвал смерть "мигом, когда человек возвращается к себе".

В то же время сексуальное влечение к мужчинам (ты, Шейк, священник) возникает из ниоткуда и опирается на абсолютное незнание. Словно секс может снабдить недостающим ключом к разгадке. Может ли? В случае с мужчинами я будто могла разглядеть, каким был человек, что просвечивает сквозь его оболочку. Желание секса как способ осознать то, что я уже знала.

…невозможность вернуться в юность, когда друзей выбираешь за то, кем они являются, а не обстоятельства их жизни — испоганила мне настроение.

…наши «я» отменяются от соприкосновения с другим «я»…

Фассбиндер сказал однажды: «Мне противна мысль о том, что любовь двух людей может привести к спасению. Всю свою жизнь я боролся против этого деспотичного вида отношений. Я, напротив, верю в поиски такой любви, которая каким-то образом охватит все человечество».

Мне становится понятно, что максимально отдалённый участок синхронии - это страх и ужас.

Создать нарратив, в котором говорящий начинает понимать, что события ее/его жизни могут рассматриваться не как неожиданности, а как озарения, как систематические откровения судьбы.

Сейчас моя личная цель - это выражаться максимально честно и ясно.
В каком-то смысле любовь очень похожа на процесс письма: пребываешь в том обострённом состоянии, когда нет ничего важнее точности и осознанности.

До встречи с Стльвером она была странной и одинокой девушкой, теперь же она была никем.

Тоска и ненависть к самой себе - квинтэссенция рок-н-ролла

... а искусство подразумевает умение дистанцироваться.

Но я падка на отчаяние, ощущение краха - когда планы рушатся, ожидания не оправдываются. Я люблю это и стыжусь этого, а затем меня наполняет какая-то непередаваемая нежность и стыд в ней теряется.

Разве не разрушение понятия прогресса стало величайшим переворотом, совершенным модернизмом? И все равно прогресс возвращается в книги по истории, в диалектический материализм, в переработанное нью-эйдж-конфуцианство - возвращается надеждой, что все мы движемся сквозь концентрические круги знаний к некой великой правде. А за этой надеждой кроется самая главная ложь: что все налаживается. Зловещие предзнаменования заметны только в ретроспективе.

"вот интересно, почему в семидесятые годы каждую работу, повествующую о жизненном опыте женщины, характеризовали только как «коллективную» или «феминистскую»? Цюрихские дадаисты тоже работали вместе, но они считались гениями и у них были имена."

"Разве не Хабермас однажды заметил, что эпистолярный жанр ознаменовал наступление эры буржуазного романа?"

Если я смогу любить тебя осознанно, взять этот абсолютно женский опыт и подчинить его абстрактной аналитической системе, тогда, возможно, у меня еще есть шанс что-то понять и жить дальше