Завещание

Равным образом, если бы действительно существовал бог и всемогущий владыка, бесконечно благой и бесконечно мудрый, то его доброте и мудрости было бы свойственно покровительствовать всюду добрым и награждать всегда добродетель, а его справедливости было бы свойственно наказывать повсюду злых и препятствовать повсюду исполнению их злых намерений. Это положение не может встретить разумного возражения, потому что нет ничего более подобающего для бесконечной доброты и бесконечной мудрости, как покровительство всем добрым и награждение всякой добродетели. Это даже составляет сущность совершенной благости. Сказать, что она не покровительствует добрым людям или не награждает добродетели, значит оскорблять ее и даже обращать ее в ничто. Равным образом нет ничего более подобающего для мудрости и справедливости всемогущего и бесконечно совершенного существа, как наказывание злых и препятствование исполнению их дурных намерений. Это присуще мудрости и справедливости существа бесконечно совершенного. Утверждать, что она не наказывает злых и не препятствует выполнению ими своих дурных намерений, значило бы не признавать ее. В самом деле, если не творится добро, не предотвращается зло, не вознаграждается добродетель и не наказывается порок, то выходит, что нет высшей доброты, высшей мудрости и высшей справедливости. Этого не могут не признать и сами наши богопоклонники. Оттого-то они так стараются приписывать своему богу роль верховного покровителя праведников и верховного карателя преступлений. Они приписывают ему это в целом ряде мест в своем якобы священном писании, где говорится, что бог обещает свое покровительство и всякое благословение и благие награды праведникам и грозит истребить грешников и строго по-карать их за их преступления.

Как! сами боги, по словам богопоклонников, и сам бог, по словам наших христопоклонников, заповедуют людям делать всевозможное добро и по мере сил своих препятствовать злу, а между тем сам бог или сами боги не захотели делать все то добро, какое было в их власти, и препятствовать злу, которому они могли воспрепятствовать. В таком случае они в тысячу раз более заслуживали бы упрека, чем люди. Если люди не делают всего добра, какое они могут делать, и не всегда предотвращают то зло, какое они могли бы предотвратить, то часто потому, что это требует от них известных усилий, труда и забот, к которым у них нет охоты. Это часто объясняется также тем, что они не могут делать добро другим без некоторого ущерба для себя. Но все это не могло бы иметь места для бога или для богов, если бы они действительно были богами, ведь если бы они действительно были всемогущими богами, — им легко было бы делать всякое доб-ро людям и препятствовать всякому злу, не причиняя себе из-за этого ни-какой тягости, никакого беспокойства. Они могли бы также делать всякого рода добро, не боясь ни малейшего ущерба для себя, ибо им стоило бы только захотеть, и все исполнялось бы по их желанию. Когда все зависит от желания, оно обходится даром. Итак ясно, что если они не делают всего добра, как им подобало бы, и не препятствуют всему злу, как им подобало бы, то это является очевидным доказательством, что они не добры или не всемогущи, а следовательно не боги.

На том же основании бесконечной доброте, славе и мудрости такого существа должно быть свойственно поддерживать и сохранять свои творения всегда в целости и в совершенном состоянии. Если оно этого не делает, то без сомнения потому, что не может или не хочет этого. Если потому, что не хочет, то оно никак не может считаться бесконечно добрым, ибо не хочет сделать всего того добра, какое могло бы сделать. А если потому, что не может, то, значит, оно несомненно не является всемогущим, ибо не может сделать всего того добра, какое хотело бы сделать. Итак у него не хватает либо доброты, либо силы для того, чтобы делать все в совершенстве. Отсюда очевидный вывод, что это существо не обладает бесконечным совершенством и что следовательно оно вовсе не бог, как его понимают наши христопоклонники.

Итак из приведенных здесь оснований и свидетельств ясно и очевидно, что благости, мудрости и даже славе бога, т. е. существа бесконечно совершенного, свойственно давать себя полностью познать и любить всем. Но очевидно, что нет существа бесконечно совершенного, которое каждому дает себя в совершенстве познать и любить. Ведь если бы оно дало себя в совершенстве познать и любить, то никто не захотел бы да и не мог бы отрицать его или сомневаться в его существовании, как это делается теперь столь многими; нашим богопоклонникам не приходилось бы теперь брать на себя труд доказательства его существования, им не нужно было бы столько проповедников, чтобы пытаться сообщить познание его своим народам.

Есть аксиома в философии, которая говорит: все, что воспринимается, воспринимается на манер воспринимающего. Quidquid recipitur ad modum recipientis recipitur. Если эта аксиома правильна, то не менее правильно сказать: все, что создается, носит на себе печать создающего. Итак, если все вещи созданы всемогущим и бесконечно совершенным мастером, то он непременно сделал бы их совершенными и следовательно без всякого порока и недостатка. Но не только не видно, чтобы все вещи находились в этом благородном и желанном состоянии совершенства, наоборот, мы видим, что все они находятся в расстройстве, в беспорядке и смятении, в печальном и прискорбном состоянии нужды и немощи. Где же признак, что они действительно созданы, а также управляются существом всемогущим, бесконечно благим и бесконечно мудрым? Несомненно такого признака нет.
Бесспорно, что доброта, мудрость и сама слава существа бесконечно совершенного требовали бы от него, чтоб он сделал себя предметом совершенного познания и любви всех и каждого; ибо свойство добра, согласно принятому правилу (bonum est sui diffectivum), сообщаться; чем больше доброта, тем больше должна она сообщаться и распространяться, тем более она должна давать себя чувствовать и становиться предметом любви; следовательно бесконечно совершенные доброта и мудрость непременно должны были бы полностью сообщаться и становиться предметом познания и любви. В самом деле, что это за благо, которое нисколько не сообщалось бы, т. е. никак не давало бы себя чувствовать и не поддавалось бы никакому познанию? Такое благо оставалось бы совершенно бесполезным (на это указывается нам в наших мнимо святых книгах).

Что сказали бы вы, господа богопоклонники, и вы, господа христопоклонники, что сказали бы вы например об отце семейства, который, имея возможность без труда и беспокойства правильно наладить всю свою семью и хорошо управлять ею, имея даже возможность легко внедрить всем своим детям хорошие наклонности и все прекрасные совершенства, тем не менее предоставил бы все воле случая и допустил, чтоб эти дети появлялись на свет как попало — красавцами или уродами, здоровыми или больными, умными или умалишенными? что сказали бы вы, если бы он позволил им безразлично делать добро или зло и даже чаще зло, чем доб-ро? Что сказали бы вы о подобном отце? Разве вы сказали бы, что это в полном смысле прекрасный отец семейства? Если бы вы сказали это, то я уверен, что вы сами в глубине своей души не думали бы этого.
Что сказали бы вы о пастухе овец, который, имея на своем попечении стадо, предоставил бы ему как попало брести на всякого рода пастбища, хорошие и плохие, допустил бы по неряшеству, чтобы животные становились шелудивыми и паршивыми и в довершение всего позволял бы им разбредаться врозь и становиться жертвами бешеной ярости собак и волков? Сказали ли бы вы, что это образцовый пастух? Конечно нет. Вы сказали бы, напротив, что это очень плохой пастух и что он вполне заслуживает наказания.
Что сказали бы вы о судье, который вместо того, чтобы добросовестно, без лицеприятия отправлять правосудие, напротив, покровительствовал бы несправедливости и преступлению, наказывал бы одинаково и без раз-бора добрых вместе со злыми и даже входил бы в стачку с ворами и злодеями? Сказали бы вы, что такой судья является образцом справедливости? Конечно нет. Вы сказали бы, напротив, что это самый несправедливый судья на свете и что он заслуживает строгого суда и наказанья. Наконец что сказали бы вы о губернаторе, правителе города или провинции или о самом государе, управляющем государством, если бы они вместо того, чтобы водворять повсюду добрые правила и добрые законы и заставлять соблюдать их, вместо того, чтобы поддерживать среди народа мир и изобилие всех благ, предоставили бы им ссориться, преследовать друг друга и разорять, изводить и уничтожать друг друга в постоянных раздорах и войнах и если бы к тому же тот государь сам возбуждал и питал эти пагубные раздоры и эти жестокие войны среди своего народа? Неужели вы сказали бы, что такой государь является совершенным образцом доброго государя? Конечно нет. Вы скорее сказали бы, что он заслуживает быть лишенным вся-кой власти, чести, достоинства и верховенства, и вы имели бы полное право сказать это, потому что подобное поведение совершенно недостойно благости, мудрости и величия государя. Всякий государь, который не является хорошим государем, не заслуживает быть государем.
Вы говорите, господа богопоклонники и христопоклонники, что наш бог — верховный отец всех людей и всех живых тварей, вы говорите, что он — верховный пастырь и верховный руководитель людей и что в особенности он — верховный пастырь душ; вы говорите, что он — верховный судья всех людей и наконец верховный владыка и господин всего мира. Вернее сказать, вы говорите, что он сам приписывает себе все эти прекрасные и почтенные качества отца, пастыря, судьи и верховного владыки. Но как можете вы говорить, что — он бесконечно добрый и бесконечно мудрый отец, если он покидает вас, свою семью, — а она составляет весь мир, — на волю случая и допускает столько своих чад, а именно людей, становиться столь уродливыми, нескладными, порочными, злыми, подверженными стольким болезням и немощам, позволяет безнаказанно и дерзновенно совершать всякого рода злодеяния? Неужели это приличествует, по вашему мнению, отцу семейства, являющемуся совершенством доброты и мудрости?
Как можете вы называть его образцом доброго пастыря, когда он так нерадиво позволяет своему стаду заражаться всякого рода заблуждениями и пороками и когда он по всему свету обрекает добрых людей в жертву лукавства, злобы, жестокости и коварства злых? Разве это подобает доброму пастырю? Как можете вы называть его образцом справедливого судьи, когда он не делает никакого различия между невинными и виновными и наказывает одинаково тех и других, если они вместе попадают в беду? Разве это подобает судье, совершенно справедливому? Наконец как можете вы называть его прекраснейшим государем и верховным владыкой мира, если он не проявляет людям воочию своих намерений и своей воли и предоставляет людям грабить друг друга, преследовать, разорять, убивать друг друга среди постоянных раздоров и войн? Неужели это приличествует государю, в совершенстве доброму и мудрому и верховному владыке мира? В повседневной жизни вы отнесетесь с порицанием и осуждением к подобному поведению лиц, поставленных для руководства и управления другими; на каком же основании можете вы, господа, одобрять то же самое в существе, которое вы объявляете превыше всего и бесконечно совершенным? Неужели вы в вашем боге превратите в обожаемые и бесконечно совершенные добродетели то, что в людях признается за пороки, заслуживающие строгого порицания и строгого наказания? Ни один человек не из-бег бы порицания и наказания, если бы, особенно в деле ответственном и важном, не сделал всего того добра, которое мог сделать, и не воспрепятствовал тому злу, которому мог воспрепятствовать.

Но вернемся к нашему якобы бесконечно совершенному существу. Если бы оно действительно было тем, чем его объявляют наши богопоклонники, то оно без сомнения было бы бесконечно благим и бесконечно мудрым; нельзя отрицать этого положения. Но очевидно, что нет существа, бесконечно благого и бесконечно мудрого; следовательно нет существа, превыше всего совершенного, и следовательно нет того, кого они называют богом.
Вот очевидное доказательство, что нет существа бесконечно благого и бесконечно мудрого:
Если бы такое существо существовало, оно всемерно любило бы благо, справедливость, добродетель и порядок, покровительствовало бы всюду добрым, справедливым и безвинным людям и бесконечно ненавидело бы зло, все пороки, несправедливость и злодеяния, повсюду карало бы злых. Будучи всемогущим, как его предполагают, оно не преминуло бы также доставить в полной мере все истинное благо и всюду установить и упрочить добрый порядок. Точно так же, если бы оно, действительно, ненавидело всякое зло, порок, несправедливость и злодеяния, то, будучи, как сказано, всемогущим, оно не преминуло бы всюду воспрепятствовать злу, не-справедливости, пороку, беспорядку или по крайней мере не преминуло бы наказывать всех, делающих зло или являющихся злостными виновниками. Ибо доброте и мудрости свойственно делать всевозможное добро и препятствовать всякому злу, точно так же как бесконечному свету свойственно разливать повсюду свое сияние и рассеивать мрак, а бесконечной теплоте свойственно разливаться повсюду и повсюду прогонять холод. Точно так же как свет несовместим с тьмою и теплота несовместима с холодом, еще с большим основанием бесконечная доброта и бесконечная мудрость должны быть несовместимы со всяким злом и несчастьем, со всякими пороками, непорядками и злодеяниями. А если бесконечная доброта и мудрость несовместимы со всяким злом, со всякими пороками, злодеяниями и непорядками, то значит все зло, все пороки, непорядки и злодеяния в мире невозможны под сенью и управлением всемогущего существа, если оно, как утверждают, является бесконечно благим и мудрым; ибо оно своей всемогущей добротой и мудростью воспрепятствовало бы появлению какого-либо зла, какой-либо несправедливости, злодеяния или непорядка. А между тем очевидно, что мир почти полон зол и несчастий; люди преисполнены пороков, заблуждений и злодейств, их управление полно несправедливости и тирании, почти повсюду наблюдается засилье порока и зло-действа; раздор и раскол царят почти повсюду; праведные и безвинные люди почти повсюду стонут под тяжелым гнетом, бедняки почти повсюду страдают от нужды и лишений, не встречая опоры, поддержки и утешения. С другой стороны, злодеи, нечестивцы и люди, недостойные того, чтоб их земля носила, тем не менее живут в благоденствии и радости, в почестях и в изобилии всякого рода благ.
Все это нельзя отрицать, я даже далеко не сказал всего. Если бы кто за-хотел сделать подробный перечень всех зол и несчастий в мире, равно как всех пороков и отвратительных злодеяний, то потребовались бы целые то-мы. Итак, раз очевидно, что мир почти повсюду преисполнен только зол, бедствий, пороков, злодеяний, обмана, несправедливости, краж, мошенничеств, жестокостей, тирании, непорядка и хаоса, то это является несомненным и очевидным доказательством, что не существует существа бес-конечно благого и бесконечно мудрого, способного воспрепятствовать всему этому злу, что нет мудрости, способной изыскать против этого надлежащее средство, и следовательно нет существа всемогущего, бесконечно благого и бесконечно мудрого.

Эти слова совершенно ясно подтверждают то, что я только-что сказал. Итак напрасно наши богопоклонники и христопоклонники льстят себя надеждой на столь великое блаженство после смерти; у них не будет тогда даже мышления, чтобы думать о себе самих. В самом деле каким образом смогут они думать, если они более не будут существовать? Мы видим нередко в самой жизни болезни и недуги, при которых больной совершенно не в состоянии о чем-либо думать и не сознает ни самого себя ни чего-либо другого.
Например простой сердечный припадок, простой обморок, летаргия или другая подобная болезнь могут привести нас в такое состояние еще при жизни, когда наше тело еще в сохранности. Итак, если простая болезнь, которая нарушает только экономию, или точное регулирование жизненных соков, болезнь, которая только затрудняет функционирование наших чувств, но не уничтожает их, способна лишить нас всякого чувства и сознания, то смерть, которая нас уничтожает всецело, и подавно лишит нас всякого чувства и сознания. Разве мы сами повседневно не испытываем, как приятный и глубокий сон, медленно одолевающий нас и не причиняющий нам никакой боли, уносит нас за пределы всяких мыслей, всяких чувств и ощущений и всего нашего познания? При наличии столь очевидных доказательств этой истины, при наличии повседневного и столь осязательного опыта из области наших собственных переживаний просто диву даешься, что люди, по-видимому не глупые, держатся противоположных взглядов и верят, что после смерти можно быть еще полным жизни, чувств и сознания и более счастливым или несчастным чем когда-либо; как могут они верить, что после смерти праведные наслаждаются совершенным блаженством, вечно обладают богом на небе, а злые терпят вечные муки в аду. Удивительно, говорю я, что люди умные могут разделять такие взгляды. Ведь такие мысли — своего рода безумие, причем это безумие нередко доходит даже до фанатизма, как это можно наблюдать на тех, кто покрепче заберет себе в голову мысли такого рода. Религия настоящий рассадник фанатиков; это театр, в котором им удобнее всего разыгрывать свои роли. Поэтому люди, действительно умные и мало-мальски просвещенные светом разума, не придерживаются этих взглядов.

«Царствие божие не есть еда и питье, а правда и мир и ликование в духе святом» и т. д. А откуда, скажите на милость, возьмутся этот мир и радость духа, если они не исходят от чего-либо, что может трогать чувства, как я уже сказал? Они могут иметь источником только воображение, и следовательно высшее счастье наших богопоклонников, как я давеча сказал, лишь воображаемое блаженство. К тому же им выпадает призрачное удовольствие наслаждаться воображаемым блаженством лишь после своей смерти; в самом деле, для того, чтобы наслаждаться воображаемым блаженством, нужно воображать себе, что наслаждаешься каким-то благом, и воображать себя действительно счастливым; между тем после смерти не существует уже воображения, как же могут мертвые наслаждаться воображаемым блаженством, раз у них уже не из чего создавать мысли, когда у них нет никакого воображения и когда сами они словно никогда не существовали? В таком состоянии каждый окажется после своей смерти; мы все вернемся к тому состоянию, в котором мы находились до нашего рождения или бытия; и так как несомненно, что тогда мы ни о чем не думали, ничего не чувствовали и ничего себе не воображали, то несомненно также, что после смерти мы ни о чем не будем думать, ничего не будем чувствовать и ничего не будем себе воображать. Таким образом совершенно напрасно наши богопоклонники и христопоклонники льстят себя мечтой о столь великом блаженстве после своей смерти; у них не будет тогда и мышления, чтобы думать о каком-нибудь блаженстве.

Какой смысл имеет утверждать о существе бесконечно совершенном, что у него нет ни цвета, ни облика, никакой осязаемой красоты и доброты, никакого другого видимого совершенства? Это значит утверждать, что оно в действительности не имеет никакого совершенства. В самом деле, какое представление они могут иметь о существе, лишенном тела и формы? О красоте существа, не имеющего ни цвета, ни очертания? О доброте существа, которое никак нельзя ни ощутить, ни заметить? О мудрости существа, у которого нет ни уст, чтобы говорить, ни мозга, чтобы мыслить? О силе и могуществе существа, которое не обладает способностью движения, чтобы действовать, и не может даже само себя привести в движение? Какое представление они могут иметь о чувстве удовольствия, удовлетворения или счастья у существа, у которого нет ни глаз, чтобы видеть, ни языка, чтобы ощущать вкус, ни ушей, чтобы слышать, ни носа, чтобы обонять, ни рук, чтобы: трогать, ни ног, чтобы ходить? Несомненно никто, — в том числе даже наши христопоклонники, при всей своей духовности или своих притязаниях на нее, — не может составить себе действительного представления о том, что они обозначают терминами природа, красота, мудрость, могущество и блаженство, которые они приписывают своему богу. Поэтому, когда они говорят, что бог имеет бесконечно совершенную природу, что он бесконечно прекрасен, бесконечно благ, бесконечно мудр, бесконечно могущественен, бесконечно блаженен, они собственно сами не знают, что говорят; они не знают, что представляет собой природа, лишенная тела, формы и всякой протяженности; они не знают, что такое красота, не имеющая ни цвета, ни очертания; они не знают, что такое мудрость, не располагающая мозгом; что такое сила, могущество, не способные двигаться; они не знают, как можно видеть без глаз, слышать без ушей и ощущать вкус без языка; наконец они не знают, что такое блаженство без удовольствия и радости. Итак, совлекая с своего бога всякую телесную форму, всякие качества или совершенства, доступные ощущению, наши богопоклонники тем самым обращают в ничто его природу и упраздняют все его предполагаемые бесконечные совершенства.
Вот как они обольщают себя и как они заблуждаются в сущности своих мыслей и как они, считая себя мудрыми, становятся безрассудными. Я говорю — безрассудными, потому что, как было бы великим безумием приписывать божественность неодушевленным предметам или неразумным животным, или слабым и смертным людям, наподобие того, как поступали язычники, точно так же великое безумие приписывать божественность, как это делают теперь наши богопоклонники, воображаемому существу, у которого нет ни тела, ни формы и которое к тому же лишают всяких реальных и ощутимых качеств и совершенств; оно, стало быть, меньше всех реальных и ощутимых вещей. Воистину надо быть очень темным человеком или редко обращаться к своему разуму, чтобы верить тому, что столь далеко от разума, столь смехотворно, нелепо и невероятно. Наши богопоклонники отказались теперь от большинства заблуждений древнего мира по этому предмету; надо надеяться, что они когда-нибудь откажутся наконец от тех заблуждений, во власти которых они еще сами находятся.