Полубрат

Фред ходил по краю ещё до рождения. Такие мысли пугают меня и лишают сна, потому что уж больно на тонкой верёвке, сотканной из теней случайностей, мы тут обретаемся.

Напугала ли её скоропостижная набожность Пра так же, как подаренное Рахилью кольцо лишило покоя Веру? О, разве упомнишь все благие намерения, обернувшиеся несчастьями, все поступки, приведшие к прямо противоположному результату: утешение, отозвавшееся болью, награду тяжелее, чем наказание, молитву, прозвучавшую, как проклятье?

Потом Фред с улыбкой оборачивается ко мне. Я улыбаюсь в ответ. И ничего не говорю, ведь он так редко смотрит на меня с улыбкой. А сейчас он горд, хоть и смущён.
И я не сообщаю ему, что машина называется «Эвалия», а не «Стиральная машина».
И так мы сидим на холодном полу в ванной, под отцовой рубашкой, и Фред снова и снова проводит пальцем по буквам и шепчет СТИРАЛЬНАЯ МАШИНА.

Это забыто, — прошептала она. — Помни, Барнум. — И я не могу забыть. Я не могу ничего выбросить из головы. А умею только складывать в неё и прибавлять.

Фред не ответил. Могло показаться, что он мается скукой, но на самом деле он маялся недовольством собой.

...смеюсь тоже, но что-то наполняет меня грустью, словно я уже вижу контуры будущего, всего, что не выльется ни во что путное, не будет доведено до ума, а будет забыто, вычеркнуто, выкинуто, вырезано, будто эмблема моей жизни — ножницы.

Продолжают ли думаться наши мысли после нашей смерти? И остаются ли наши тайны? 

Весна, май, прекрасное, по сути, время года, пора гербариев, атласов дорог и прочих планов.

Во всём этом нет ничего, кроме отрицания. Все до единого персонажи терпят убытки, и что бы они ни делали, самые невинные вещи, их долг растёт и растёт.

Горе не имеет обратной силы.

- Души время от времени теряются у всех, тут важно вернуть её на место как можно скорее.

• А как?
• Совершать добрые поступки.

Возвращаться всегда нелегко. Или ты приезжаешь слишком рано. Или слишком поздно. Лучше так, чем никак.

Важно не то, что ты видишь, а то, что ты думаешь, что ты видишь.

24.11.2007, суббота

Это надо было срочно записать. Я трепыхнулся встать. - Спасибо, - прошептала Вивиан. И я остался сидеть как сидел. Накрыл ее руку своей. Все, к чему я ни прикоснусь, обращается в идеи.

Тот же самый смех, который казался таким милосердным и заразительным, когда мы слушали его вместе с Педером, наполнял меня теперь бескрайней тревогой. И я понял, что смех не действует на одиночек.

Голоса окружали. Я допился до прострации. Стоило мне закрыть глаза, и все звуки пропадали, как если бы глазной нерв замыкался на лабиринт внутреннего уха, но я давно перестал думать, что окружающий мир тоже легко и шутя исчезает, стоит получше закрыть глаза. Более всего мне хотелось, чтобы они пропали оба: и шум, и мир, который его порождал.

Разве можно так носиться с лицом? Оно всего-навсего маска, разве нет?

— Спишь? — спросил Педер. — Думаю. — О чём? — О времени. — Его просто выдумали люди. Как деньги.

Мальчиков было меньше, и девочки, которых не пригласили, остались неприкаянно и одиноко сидеть на своих стульях, гадкие утята, что не вышли лицом, толстухи, дурнушки и дурынды, они наклонили головы ещё ниже, сгорая от стыда и отчаяния, они поправляли платья, будто это могло помочь, но помочь им не могло уже ничто, они мозолили всем глаза, зияли, как открытые раны, как трупы на поле боя, первые жертвы кровавой мясорубки танцевальной школы. Я узнал в них себя.